Аннотация

В девять лет принц Йорг Анкрат поклялся отомстить убийцам матери и брата, и наказать своего отца, отказавшегося сделать это. В пятнадцать он исполнил клятву. Сейчас ему восемнадцать, и он силой оружия должен удержать все, что он приобрел пыткой и предательством.

Короля Йорга постоянно изводят: призрак ребенка, тайна медной шкатулки и мучительная тяга к женщине, которая уехала с его врагом. Истерзанный памятью о зверствах, совершенных им самим и совершенных против него, он по-прежнему полон ярости и жажды мести.

А тем временем у ворот его замка собралась двадцатитысячная вражеская армия и Йорг понимает, что ему не победить в честном бою. Однако у молодого короля на руках еще есть козыри — обнаруженные в подземельях замка древние и давно забытые артефакты. Их можно было бы назвать магическими, но в этом Йорг не уверен. Все, что он знает: их можно применить в предстоящей битве.

Марк Лоуренс

КОРОЛЬ ТЕРНИЙ

Разрушенная империя

Посвящается моему сыну Родри

ПРОЛОГ

Я обнаружил эти исписанные листки среди скал, где ими играл ветер. Одни пожелтели и почернели от огня так, что слов нельзя было разобрать, другие рассыпались пеплом прямо у меня в руках. Несмотря на это, я аккуратно собрал, что осталось, словно листки хранили мою сокровенную исповедь, мою — не ее, не Катрин, моей тетушки, сестры моей мачехи. Катрин, которую я желал последние четыре года, которая непостижимым образом стала вожделенной мечтой.

Несколько десятков истрепанных листков бумаги казались невесомыми и были такими холодными, что падавшие на них снежинки долго не задерживались, их тут же сметал порыв ветра.

Я сидел на дымившихся руинах моего замка, безразличный к смраду сваленных в кучу трупов. Горы обступали со всех сторон и давили так, что заставляли нас чувствовать себя крошечными до ничтожности. Мы были словно игрушки Логова, как и осадные орудия, которые выполнили свою задачу и теперь валялись повсюду за ненадобностью. На пронизывающем ветру, обдаваемый жаром пылавших костров, я читал листки, исписанные ее рукой.

Из дневника Катрин Ап Скоррон

3 октября, 98 год Междуцарствия

Анкрат. Высокий Замок. Фонтанный зал

Фонтанный зал такой же безобразный, как и все остальные залы в этом безобразном замке. И фонтана как такового здесь нет, просто стекает в чашу тонкая струйка воды. Фрейлины моей сестры без умолку трещат и вышивают, вышивают без остановки, охают и причитают, глядя, как я пишу, словно чернила — это грязь и позор, которые невозможно смыть.

Голова болит — увы, жимолость не помогла. В ране я нашла крошечный осколок вазы, хотя монах Глен убеждал, что тщательно промыл ее. Подлое ничтожество. Мама подарила мне эту вазу перед нашим с Сарет отъездом. Мои мысли скачут, голова болит, и перо в руке дрожит.

А фрейлины вышивают — крестиком, гладью обычной, многослойной — быстрыми руками кладут стежки один за другим. Маленькие острые иглы. Скучные, глупые женщины. Я ненавижу их оханья и причитания, их быстрые пальцы, их лениво-невнятную манеру говорить, свойственную всем в замке Анкратов.

Прочитала вчерашние записи. Не помню, как я их сделала. Описала, как Йорг Анкрат задушил Ханну, а потом пытался убить меня. Думаю, если бы он действительно хотел меня убить, его удар вазой стал бы смертельным. Он мастер убивать, в этом только и преуспел. Сарет рассказала мне все, что он поведал в тронном зале о своих подвигах в Геллете: сжег замок дотла со всеми его жителями. И это истинная правда. Замка Мерла Геллета больше нет. Впервые лорда Геллета я увидела, когда была ребенком. Красное лицо и хитрый (не ошибусь, если скажу: коварный) взгляд. Он смотрел на меня так, будто хотел проглотить. Его мне не жалко. Но люди! Не все же они были чудовищами.

Подвернись случай, я бы собственноручно заколола Йорга кинжалом. Если бы только руки подчинялись моей воле: перестали дрожать, когда я держу перо, научились бы искусно вышивать, насмерть разить кровожадных племянников… Монах Глен сказал, что мальчишка разорвал на мне платье чуть ли не в клочья. Разумеется, надевать его больше нельзя.

Несмотря на помощь этих глупых фрейлин с их иголками и нитками, я все еще слишком слаба. Я проклинаю боль в голове. Сарет советует мне «быть милой и любезной». Легко сказать — «милой и любезной». Мэйри Коддин не всегда вышивает и сплетничает. Хотя сейчас вместе со всеми она именно этим и занимается. С Мэйри стоит иногда поговорить наедине. Ну вот, на сегодня хватит быть милой и любезной. Сарет всегда была такой, и вот результат: замужем за стариком, злым и безжалостным, носит в животе ребенка, который, вероятно, вырастет таким же диким и необузданным, как Йорг Анкрат.

Я заставлю их похоронить Ханну на кладбище в лесу. Мэйри говорит, там она будет спать спокойно. Всех слуг замка, если их не забирают родственники, хоронят на этом кладбище. Мэйри пообещала найти мне новую служанку, но мне кажется циничным заменить Ханну просто так, словно она не человек, а порвавшееся кружево или разбитая ваза. Завтра мы возьмем повозку и отправимся на кладбище. Гроб уже сколачивают. И стук молотка болью отдается в моей голове, как будто гвозди забивают в нее, а не в доски.

Надо было оставить Йорга умирать в тронном зале. Но это так бессердечно. Будь он проклят.

Завтра мы похороним Ханну. Она была старой и все время жаловалась на здоровье, хотя это еще не повод и не причина умирать. Мне ее будет не хватать. Она была суровой женщиной, возможно, даже жестокой, но только не со мной. Не знаю, буду ли я плакать, когда ее гроб опустят в могилу. Должна. Но не знаю, буду ли.

Это будет завтра. А сегодня у нас гости. Со своей свитой прибыли принц Стрелы и его брат, принц Иган. Думаю, Сарет пожелает моего присутствия. Или этого потребует старый король Олидан. У Сарет почти не осталось своих мыслей и желаний. Посмотрим, как все повернется.

А сейчас мне нужно немного поспать. Возможно, к утру голова перестанет болеть. И странные сны перестанут сниться. Будем надеяться, мамина ваза вышибла их из моей головы.

1

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

«Открой шкатулку, Йорг».

Я внимательно разглядывал шкатулку. Медная, с выдавленным узором терновой ветки; ни замка, ни петель.

«Открой шкатулку, Йорг».

Шкатулка недостаточно большая, чтобы там могла поместиться отсеченная голова. Разве что сжатая в кулак кисть ребенка. Кубок, кинжал, или шкатулка размером поменьше.

Я смотрел на медную шкатулку, на ней играли слабые отблески огня, горевшего в камине. Его тепла я не чувствовал. Я позволил огню догореть и погаснуть. Солнце скрылось за горизонтом, в комнате сгустились тени. Мой взгляд застыл на последних тлеющих углях. Подкралась полночь, но я оставался неподвижен, словно каменный истукан, как будто любое мое движение повлечет за собой тяжкий грех. Напряжение сковало меня, давая о себе знать покалыванием в мышцах, болью в плотно сжатых челюстях. Подушечками пальцев я ощущал прожилки и крошечные впадинки на поверхности деревянного стола.

Взошла луна и разлилась молочно-бледными пятнами по каменным плитам пола. Лунный свет упал на нетронутый кубок с вином, заставляя его серебристо поблескивать. Наползли тучи и затянули небо, пролились в черноту ночи дождем. Тихий мерный шорох дождя разбудил память. В предрассветные часы огонь в камине окончательно потух, исчезла луна и звезды. Я взял кинжал. Прижал холодную острую сталь к запястью.

Ребенок продолжал лежать в углу, неестественно разбросав руки и ноги. Слишком мертвый, вся королевская конница и вся королевская рать не смогли бы поднять его снова. Иногда мне кажется, что в своей жизни призраков я видел гораздо больше, чем людей. Но этот мальчишка преследует меня неотступно.

«Открой шкатулку».

Ответ заключался в шкатулке. Я знал это. Мальчик хотел, чтобы я ее открыл. И мне этого хотелось — выпустить на волю воспоминания, хотя они грозили быть тяжелыми, мрачными и опасными. К шкатулке тянуло, как тянет к краю отвесной скалы, чем ближе, тем сильнее, а там — освобождение.

«Нет».

Я развернул стул к окну, за которым шел дождь, успевший превратиться в мокрый снег.

Я привез шкатулку из пустыни, в которой можно было и без солнца сгореть дотла. Четыре года я хранил ее и уже не помнил, как она попала ко мне в руки, кому она принадлежала до меня. Я помнил лишь одно — внутри нее ад, который едва не лишил меня рассудка.

Вдали за пеленой мокрого снега и дождя поблескивали огни лагеря. Огней было очень много: они взбирались по склонам гор вверх, соскальзывали вниз. Солдаты принца Стрелы заняли три долины. В одной им было не поместиться. Три долины, плотно заполненные рыцарями и лучниками, пешими воинами и пикинерами, меченосцами и алебардщиками, телегами и повозками, машинами для осады, приставными лестницами, веревками, кипящей смолой. И там, в голубом павильоне — Катрин Ап Скоррон со своими четырьмя сотнями, затертыми в общей давке.

По крайней мере, она меня ненавидит. И если уж суждено умереть, то лучше от руки того, кто хочет меня убить и получить от моей смерти удовлетворение.

Всего один день, и кольцо замкнется, они закроют последний выход из котла, заблокируют горные тропки на востоке. Но еще посмотрим, кто кого. Четыре года я удерживал Логово — замок, отнятый у моего дяди. Четыре года я был королем Ренара. И так просто замок не отдам. Нет. Отнять его будет очень трудно.

Сейчас призрак ребенка стоял от меня справа — молча, с бескровным лицом. Призрак не излучал никакого света, но я всегда видел его в темноте, и даже плотно зажмурившись. Он рассматривал меня так же, как и я его.

Я отнял кинжал от запястья и постучал его острым кончиком по зубам.

— Пусть смыкают кольцо, — произнес я. — Неизвестность и ожидание тяжелее любой осады.

И это правда.

Я встал и потянулся.

— Призрак, хочешь — оставайся, хочешь — уходи. А я вздремну немного.

И это была ложь.

С рассветом явились слуги, я позволил им себя одеть. Мне этот церемониал казался ненужной глупостью, но короли вынуждены делать то, что предписано королям. Даже если у короля на голове медная корона, и он владеет одним-единственным убогим замком и крошечным клочком земли, на котором овец больше, чем людей. Насколько я успел заметить, люди с большей готовностью отдают свою жизнь не за того короля, который сам умеет одеваться, а за того, которого каждое утро одевают заскорузлые руки крестьян.

Я быстро шел с куском горячего хлеба (мой паж ждал меня с ним у дверей комнаты каждое утро). За мной к тронному залу, стуча каблуками по каменным плитам пола, следовал Макин. Он обладал помимо прочих удивительным талантом создавать шум и грохот везде, где появлялся.

— Доброе утро, ваше высочество, — сказал он.

— Брось ты эти свои дерьмовые церемонии. — Я был весь в хлебных крошках. — У нас много проблем.

— Разве не те же самые двадцать тысяч проблем стояли у ворот нашего замка вчера вечером? — спросил Макин. — Неужели новые появились?

Мы прошли мимо дверей, краем глаза я заметил ребенка. При дневном свете призраки не появляются, но этому было достаточно и небольшой тени.

— Новые, — бросил я. — В полдень я женюсь, а мне не во что облачиться.

2

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

— К принцессе Миане отец Гомст и сестры Пресвятой Девы Марии, — сообщил Коддин. Он до сих пор чувствовал себя неуютно в бархатном костюме камергера, форма начальника караула куда больше грела ему душу. — Надо проверку провести.

— Слава богу, мою непорочность проверять не будут. — Я откинулся на спинку трона. Чертовски удобно: лебяжий пух и шелк. Плохо было бы королевской заднице без такого трона. — Как она выглядит?

Коддин пожал плечами.

— Гонец принес это вчера. — Он протянул золотой медальон размером с монету.

— Ну, так как же она выглядит?

Коддин снова пожал плечами, ногтем большого пальца открыл медальон и покосился на миниатюрный портрет принцессы.

— Маленькая.

— Дай сюда! — Я выхватил у него медальон и посмотрел на принцессу.

Художники, которые в течение недель тонким волоском рисуют такие портреты, никогда не потратят кучу времени, чтобы запечатлеть нечто безобразное. Миана выглядела вполне сносно. У нее не было проницательного и серьезного взгляда, как у Катрин, того взгляда, который свидетельствует, что человек по-настоящему живой, не пропускает ни одного мгновения бытия. Но когда дело доходит до этого, мне практически все женщины кажутся привлекательными. Да и кто из мужчин может похвастаться, что был разборчивым в восемнадцать лет?

— Ну и?.. — спросил стоявший за троном Макин.

— Маленькая, — ответил я и сунул медальон в карман своего королевского платья. — Я что, хотелось бы мне знать, слишком юн для брачных уз?

Макин усмехнулся.

— Я женился в двенадцать.

— Лжешь! — За все эти годы сэр Макин из Трента ни разу не обмолвился о своей жене. Он меня удивил. Когда скитаешься по дорогам, трудно хранить секреты, особенно в кругу братьев за кружкой эля у костра после трудного дня, полного кровавых приключений.

— Нет, не лгу, — сказал Макин. — Но жениться в двенадцать — это слишком рано, а вот в восемнадцать, Йорг, — в самый раз. Ты долго ждал.

— Что случилось с твоей женой?

— Умерла. Был еще и ребенок. — Макин закусил губу.

Приятно обнаружить, что ты не все знаешь о человеке. Хорошо, что существует шанс узнать о нем нечто новенькое.

— Итак, моя в скором будущем королева почти готова ею стать, — сказал я. — А к алтарю мне прикажете идти в этих лохмотьях? — Я небрежно дернул тяжелый парчовый воротник, царапавший мне шею. Честно говоря, плевать, в чем стоять у алтаря, но свадебная церемония — это представление прежде всего для моих подданных, равно как благородного, так и низкого происхождения, своего рода магическое действо, которое требуется совершить по всем правилам.

— Ваше высочество, — подал голос Коддин. Расхаживая перед троном, он пытался унять раздражение. — Это… развлечение… несвоевременно. У наших ворот стоит вражеская армия.

— И если быть честным, Йорг, никто не знал, что она отправилась к нам, пока вдруг не пожаловал гонец с новостью, — подхватил Макин.

Я развел руками:

— Я не волшебник и даром предвидения не обладаю, вчера вечером ее появление здесь и для меня стало полной неожиданностью. — Снова сгорбившаяся фигурка ребенка мелькнула в дальнем углу зала. — Я полагал, она приедет летом. В любом случае вражеской армии требуется преодолеть еще три мили, чтобы встать стеной у моих ворот.

— А вдруг они умышленно тянут время? — Все существо Коддина противилось роли камергера. Возможно, именно поэтому я и доверил ему эту должность. — Ждут благоприятных… обстоятельств?

— Коддин, под стенами замка — двадцать тысяч. А внутри — тысяча. Предположим, большинство осталось за воротами только потому, что мой замок чертовски мал и всем здесь не хватило места. — Непроизвольно мои губы растянулись в улыбке. — Эти обстоятельства невозможно изменить. Подумай: вдруг моим подданным будет слаще умирать не только за одного короля, но еще и за королеву?

— А что скажешь об армии принца Стрелы? — не унимался Коддин.

— Это тот случай, когда ты до последней минуты притворяешься, что у тебя нет никакого плана? — спросил Макин. — А затем оказывается, что его действительно нет?

Несмотря на шутку, лицо его оставалось мрачным. Я подумал: возможно, потому, что он до сих пор видит призрак своего мертвого ребенка. Мы с Коддином не раз смотрели смерти в лицо, и он — неизменно с улыбкой.

— Эй, милая! — крикнул я, когда в глубине зала мелькнула служанка. — Скажи, пусть принесут мне платье, подходящее для женитьбы. И смотрите, чтобы никаких кружев. — Я встал и положил руку на эфес шпаги. — Ночной Дозор должен был уже вернуться. Идем в восточный двор, послушаем, что они нам расскажут. Вместе с ними я отправил Красного Кента и Малыша Райки, из первых уст хочу знать, чего стоят солдаты Стрелы. — Макин шел впереди, потому что Коддину повсюду мерещились убийцы с кинжалами. Убийц я не боялся, я знал, что таится в густых тенях замка. Макин повернул за угол, в этот момент Коддин положил руку на плечо и остановил меня.

— Коддин, принц Стрелы не собирается подсылать ко мне лазутчика с кинжалом и лицом, скрытым черным капюшоном. Он не собирается подмешивать какую-нибудь дрянь в мой хлеб, который я ем по утрам. Он хочет двадцатитысячной армией стереть нас с лица земли. Он спит и видит себя на императорском троне. Возомнил, что у него есть враг за Золотыми Воротами. Он уже сейчас создает легенду о своей славе и могуществе и не станет пятнать ее подлым убийством под покровом ночи.

— Разумеется, будь у тебя больше людей, тебя стоило бы прирезать без лишнего шума, — поворачивая голову, оскалился Макин.

Дозорные ждали нас, переминаясь от холода с ноги на ногу. Несколько женщин суетились вокруг раненых, обрабатывая незначительные царапины. Я велел командиру Дозора все доложить Коддину, а сам подозвал к себе Красного Кента. Райк, которого никто не звал, потопал за ним следом. Четыре года, проведенные в замке, пообтесали Малыша Райки, хотя при нем оставались его семь футов роста и злобное тупое лицо существа с подлым и жестоким сердцем.

— Малыш Райки, — окликнул я его. Даже не припомню, когда мы с ним в последний раз разговаривали. Несколько лет назад. — Как твоя милая женушка поживает? — По правде говоря, я ее никогда не видел, но, думаю, она, должно быть, была женщиной внушительных размеров.

— Она мне изменила, — пожал плечами Райки.

Я отвернулся, не сказав ему больше ни слова. Было в Райки нечто такое, что на каком-то подсознательном, зверином уровне вызывало во мне неконтролируемую агрессию. Возможно, лишь потому, что он был чертовски огромным.

— Ну, Кент, выкладывай, какие хорошие новости ты принес?

— Их слишком много, — Кент сплюнул в грязное месиво у себя под ногами. — Я ухожу.

— Ну что ж, — я приобнял его за плечи. Кент не отличался габаритами Малыша Райки, он был жилистым, ловким и быстрым. Но не эти качества выделяли его среди прочих — он был убийцей по своей природе. Хаос, кровь, смерть — ничто его не пугало, это была его стихия. В центре кровавого месива он оставался хладнокровным, успевал точно оценивать обстановку, в любой смертельной ловушке находил брешь и выскальзывал невредимым. — На то твоя воля, — крепко сжимая сзади его шею, я подтянул Кента к себе. Он дернулся, но, к его чести, за меч не схватился. — Все как нельзя кстати. — Я оттащил его подальше от дозорных. — Но, надеюсь, этого не случится. Хотя бы в силу здравого смысла. Что мы имеем на данный момент: ты один против двадцати. А разве не такой расклад был в тот день, когда мы столкнулись с тобой на берегу озера в окрестностях Раттона? — На мгновение рот Кента дернулся в улыбке. — Как ты сумел со всеми ими расправиться, Красный Кент? — Я намеренно назвал его Красным, чтобы напомнить, как он стоял, дрожа от напряжения и усталости, весь красный от крови противника, и только сверкали в волчьем оскале его белые зубы.

Кент закусил губу и посмотрел куда-то мимо меня.

— Йорг, их там тьма-тьмущая внизу. Каждому из нас придется драться с толпой. Каждый из нас должен быть в тысячу раз проворнее и сильнее. Вертеться так, чтобы как щитом закрываться одним противником от другого. — Кент покачал головой и снова посмотрел на меня. — Но армия не может действовать как один человек.

В словах Красного Кента была своя правда. Коддин хорошо вымуштровал мою немногочисленную армию, особенно отряды Лесного Дозора моего отца, но во время боя трудно держать единство и действовать слаженно. Приказы не доходят, теряются в пылу боя, заглушаются лязгом стали, умышленно пропускаются мимо ушей; рано или поздно бой превращается в кровавую резню, где каждый сам за себя, и потери растут.

— Ваше высочество, — раздался голос служанки, которая ведала королевским гардеробом. В руках она держала платье.

— Мейбел! — Я широко развел руки и свирепо улыбнулся.

— Мод, сэр.

Следует признать, что старая служанка была с характером.

— Ну да, конечно, Мод, — поправился я. — Принесла мне наряд жениха?

— Если он вам понравится, сэр. — Служанка чуть присела в реверансе.

Я взял платье. Тяжелое.

— Кошачий мех? — спросил я. — Что-то его здесь слишком много.

— Это соболь. — Служанка обиженно поджала губы. — Соболь и золотое шитье. Граф… — она замолчала на полуслове.

— Граф Ренар надевал его на собственную свадьбу. Ты это хотела сказать? — спросил я. — Что ж, если оно было впору тому ублюдку, возможно, и мне подойдет. По крайней мере, я в нем не замерзну. — Мой дядя Ренар задолжал мне за терновник, за то, что убил мою мать и брата. За это я отнял у него жизнь, его замок и корону, но он продолжает оставаться у меня в долгу. И его свадебное платье не сравняет наш счет.

— Тебе лучше поспешить с этим делом, ваше высочество, — сказал Коддин, глаза его так и стреляли по сторонам в поисках подосланных убийц. — Надо еще раз проверить оборонительные укрепления, обеспечить всем необходимым лучников Кенниша и обсудить наше положение.

К его чести, говоря о нашем положении, он смотрел мне прямо в глаза.

Я вернул Мод платье и позволил ей себя одеть на глазах Лесного Дозора. Коддину я ничего не ответил. Его лицо было бледным и тревожным. Он мне всегда нравился, с того самого момента, когда пытался арестовать меня, и даже сейчас, когда осмелился говорить о нашем положении, намекая на капитуляцию. Смелый, здравомыслящий, опытный и честный. Лучшего подданного и желать нельзя.

— Ну все, пора с этим делом покончить, — сказал я и направился к церкви.

— Неужели эта свадьба так необходима? — Коддин упрямо продолжал играть роль, которую я ему назначил: не считать меня непогрешимым и говорить мне правду.

— В качестве твоей жены ей может прийтись туго, — усмехнулся Райк. — А как гостье ей за выкуп позволят вернуться на Лошадиный Берег.

Здравомыслящий и честный. Не понимаю, неужели можно не притворяться, а на самом деле быть таковым.

— Свадьба необходима.

По винтовой лестнице мы поднялись в церковь, минуя рыцарей, закованных в латы. На нагрудниках сквозь мой герб проступал герб графа Ренара, словно я правил здесь не четыре года, а всего лишь четыре месяца. Рыцари благородного происхождения не покинули замок после гибели своего сюзерена — либо по бедности, либо по глупости, либо из преданности долгу — и теперь стояли, вытянувшись в линию. Во внутреннем дворе в ожидании толпился простой люд — присутствие чувствовалось по запаху. Я остановился у дверей, поднял палец, упреждая действия рыцаря, положившего руки на засов.

— Каково наше положение?

И снова я увидел призрак ребенка под штандартами, висевшими крест-накрест на стене. Он взрослел вместе со мной. Несколько лет назад он наблюдал за мной мертвыми глазами младенца. Сейчас на вид ему было около четырех. Я быстро побарабанил пальцами по лбу.

— Так каково наше положение? — повторил я свой вопрос. Дважды произнесенные слова прозвучали странно, потеряли свой смысл, как бывает со словами от многократного их повторения. Я подумал о медной шкатулке, оставшейся у меня в комнате. И это заставило меня покрыться потом. — Не будет никакого положения.

— Желательно, чтобы отец Гомст быстро сказал требуемые в таких случаях слова, — посоветовал Коддин, — и мы бы отправились осматривать наши оборонительные сооружения.

— Нет, — заявил я, — не будет никакой обороны. — Мы пойдем в атаку.

Я отстранил рыцаря и сам широко распахнул двери. Церковь была заполнена народом. Мои подданные показались мне беднее, чем я это себе представлял. Слева — брызги голубого и фиолетового: придворные дамы и рыцари в латах, одетые в парадные цвета дома Морроу и Лошадиного Берега.

У алтаря, опустив голову в венке из лилий, стояла моя невеста.

— Вот черт, — вырвалось у меня.

«Маленькая» было для нее самое подходящее определение. На вид не более двенадцати.

Во времена затишья брат Кент становится похожим на крестьянина, томимого добротой, который ищет Бога в каменных домах, где скорбит и плачет добродетель. Война рвет эти цепи. В бою Красный Кент превращается в божество.

3

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

Свадьба была своего рода клейким раствором, который сладкими мгновениями мира и покоя в темно-красном ужасе Войны Ста удерживает разношерстное народонаселение в весьма условном единстве. Последние четыре года эта война держала меня за горло.

Я шел по проходу церкви между богатыми и могущественными представителями знати Ренара, хотя, если быть честным, они таковыми не являлись. Я успел ознакомиться с генеалогическими таблицами — у половины из них ближайшие предки пасли коз. Непонятно, почему они остались в замке после гибели своего сюзерена. На их месте я бы внял совету Красного Кента и через хребты Маттеракса пустился бы в бега с тем скарбом, что уместился бы у меня за спиной.

Миана наблюдала за мной — свежая и благоухающая, как лилии у нее на голове. Если шрам на моей левой щеке и пугал ее, она этого ничем не выдавала. Кончики моих пальцев покалывало от желания потрогать неровный рубец на щеке. На секунду вновь вспыхнул опаливший меня огонь, я стиснул зубы, вспомнив невыносимую боль.

Я встал рядом с невестой у алтаря и оглянулся. Мгновенное озарение: все эти люди ждут, что я их спасу. Они продолжают думать, что с горсткой солдат я сумею сохранить за собой замок и одержать победу. Мелькнул соблазн сказать им то, что известно моим приближенным, которые меня хорошо знают. Но во мне есть нечто хрупкое, что ломается прежде, чем успевает прогнуться. Возможно, приведи принц Стрелы армию поменьше, меня бы и охватило желание пуститься в бегство. Но он перегнул палку.

Четыре музыканта в настоящих ливреях подняли трубы, и зазвучали фанфары.

— Постарайся покороче, отец Гомст, — понизив голос, сказал я. — Сегодня дел много.

Отец Гомст нахмурился, его седые брови сошлись на переносице.

— Принцесса Миана, я с удовольствием представляю его высочество Онороса Йорга Анкрата, короля Ренара и наследника земель Анкрата.

— Очарован, — сказал я, склоняя голову.

Ребенок. Она не доставала мне и до плеча.

— Теперь я понимаю, почему на миниатюре вы изображены в профиль, — сказала принцесса и сделала реверанс.

Ее слова заставили меня усмехнуться. Возможно, это будет очень короткая свадьба, но, есть надежда, нескучная.

— И вы меня не боитесь, Миана?

В ответ она попыталась взять меня за руку, но я отдернул ладонь.

— Лучше не надо.

— Отец Гомст? — Я кивнул, чтобы он продолжал.

— Возлюбленные чада, — начал отец Гомст, — мы собрались здесь, под сенью дома Божия…

Итак, старым священником вершился старинный обряд, после которого юный Йорг Анкрат станет женатым мужчиной, и среди «присутствующих здесь» не было ни одного человека в здравом уме, то есть в здравом настолько, чтобы громко заявить о нелепости происходящего.

Я вел свою невесту к выходу под аплодисменты и приветственные крики придворной знати, громкие, но не настолько, чтобы заглушить душераздирающие звуки фанфар. Эти трубы — местная достопримечательность — имели такое же отношение к музыке, как бородавочник к математике.

Из центральных врат мы вышли на лестницу, откуда был виден самый большой двор Логова. Именно в этом дворе я сразил бывшего владельца замка. Пространство от наружной стены до лестницы заполняли несколько сот человек, еще большая толпа гудела и роилась за защитной решеткой ворот. Падал снег, покрывая белым головы и плечи моих подданных.

Наше появление приветствовали громкими воплями. Несмотря на то, что некромантия настороженно дремала в кончиках моих пальцев, я взял руку Мианы и воздел ее вверх, ответно приветствуя толпу. Преданность вассалов своему сюзерену продолжала меня изумлять. Год за годом я жил, жируя и богатея за счет этих людей, пока они боролись за выживание на склонах неприветливых гор, обступивших замок со всех сторон. И вот сейчас вместе со мной они готовы встретиться лицом к лицу с неминуемой смертью. Я имею в виду их слепую веру в мое могущество, которая ни на секунду не позволяла им во мне усомниться. Пару лет назад меня посетило своего рода откровение (ни дорога, ни братья не могли преподнести мне этот величайший урок жизни): место обладает особой силой. Мое королевское присутствие требовалось для вершения справедливости в местах, которые они называли «деревней». Хотя любой другой назвал бы это «три дома и полдюжины сараев». Одна из таких деревень располагалась у самых вершин, и жители называли ее Гаттинг. Я слышал, что где-то еще выше существует Малый Гаттинг, думаю, это какая-нибудь достаточно просторная лачуга. В любом случае споры здесь разгорались только на одну тему: где заканчиваются владения одного захудалого крестьянского поселения и начинаются другого. И мне уже представился случай вместе с Макином преодолеть подъем в три тысячи футов, чтобы продемонстрировать свою королевскую власть и справедливость. По донесениям несколько мужчин этой деревни были убиты в кровавой потасовке, хотя на деле все ограничилось одной свиньей и левым ухом одной из местных женщин. Еще недавно я бы просто убил на месте всех до единого и с головами на пиках спустился вниз. Но, вероятно, подъем меня утомил, и я позволил презренной голытьбе изложить суть разногласий. Они взялись за дело с энтузиазмом, не жалея времени. Стемнело, блохи кусались нещадно, и я решил положить конец этой тягомотине.

— Тебя зовут Геббин? — спросил я жалобщика. Он кивнул. — Так вот, Геббин, ты попросту ненавидишь этого человека, и я никак не могу понять, за что. И мне все это чертовски надоело. Если ты мне прямо сейчас не скажешь, за что ты ненавидишь…

— Боррона, — подсказал Макин.

— Да, Боррона. Рассказывай все как есть и постарайся не врать, в противном случае снесу головы всем, за исключением безухой женщины — пусть присматривает за оставшейся в живых свиньей.

Крестьянин быстро сообразил, что я не шучу и воздух пустыми угрозами не сотрясаю, что-то промямлил себе под нос и наконец признался, что ненавидит Боррона за то, что тот «furner». На их языке «furner» означало «чужеземец». Старый Боррон был чужеземцем, потому что родился и жил на восточном склоне долины.

Народ приветствовал нас с Мианой хриплыми криками, потрясая мечами и звеня щитами. Со стороны могло показаться, что они горят желанием немедленно броситься в бой за своего короля и новоявленную королеву. На самом деле они просто не хотели, чтобы люди Стрелы появились на склонах этих гор, с вожделением поглядывая на их коз и, что еще хуже, на их женщин.

— У принца Стрелы армия больше вашей, — сказала Миана. — Простите, ваше высочество, — нет, мой господин.

— Да, больше. — Широко улыбаясь, я продолжал махать толпе рукой.

— И он собирается победить, не так ли? — Миана выглядела на двенадцать, но рассуждала как взрослая женщина.

— Сколько тебе лет? — спросил я, стрельнув в нее взглядом и продолжая махать рукой.

— Двенадцать.

«Черт возьми».

— Они могут победить, если каждый мой солдат не убьет по двадцать солдат противника. А если убьет, у нас появится шанс одержать верх. Шансов прибавится, если армия принца Стрелы не успеет замкнуть кольцо окружения.

— А они далеко? — спросила Миана.

— Их передовой отряд встал лагерем в трех милях от замка, — ответил я.

— Тогда вы должны немедленно атаковать их, пока они нас не окружили, — резюмировала Миана.

— Я знаю. — Мне уже начинала нравиться эта девчонка. Даже такой опытный солдат, как Коддин, а он отличный солдат, хотел уйти в глухую оборону, спрятавшись за стенами Логова, полагаясь на их прочность. Но все дело в том, что ни один замок не выстоит против армии, которая приближалась к нашим стенам. Миана знала то, что знал Красный Кент, который теплым августовским утром в одиночку уничтожил дозор из семнадцати вооруженных солдат. Он знал: чтобы успешно убивать, требуется место для маневра, важно выбрать удобную позицию, вовремя ускользнуть и переместиться, отступить, а если нужно, пуститься в бегство.

Я в последний раз махнул рукой, развернулся к толпе спиной и направился назад в церковь.

— Макин! Дозор готов?

— Да, мой король, — откликнулся Макин.

Я обнажил меч.

Неожиданное появление в обители Всевышнего сверкающей стали вызвало гул одобрения.

— Вперед.

Из дневника Катрин Ап Скоррон

6 октября, 98 год Междуцарствия

Анкрат. Высокий Замок. Часовня. Полночь

Часовня в Высоком Замке маленькая и насквозь продувается сквозняками, словно строили наспех и не было времени сделать все как следует. Пламя свечей непрерывно колеблется, и тени пляшут. Когда я уйду, мальчик-монах снимет с них нагар. Прошла почти неделя, как Йорг Анкратский уехал, прихватив с собой заключенного Макина. Я рада, потому что сэр Макин мне нравится, и я не могу винить его за то, что случилось с Галеном: в этом снова виноват Йорг. И арбалет! С мечом в руке он бы никогда не смог одержать верх над Галеном. Этот мальчишка не имеет даже представления о чести.

Монах Глен говорит, что Йорг разорвал на мне платье практически в клочья после того, как ударил вазой по голове. Я храню платье на самом дне свадебного сундука, что стоит в длинной кладовке, этот сундук мама приготовила для меня перед отъездом из Скоррон-Холта. Я спрятала платье подальше от глаз служанок, но мои руки сами тянутся к нему, гладят рваные лоскутки. Голубой атлас. Я прикасаюсь к нему и стараюсь вспомнить тот момент. Я вижу, как он стоит, руки в стороны, нисколько не пугаясь ножа, который я сжимаю в руке; он пошатывается, словно у него подкашиваются ноги, лицо смертельно бледное, поверх раны на груди черная атласная повязка. Он кажется таким юным. На вид совсем ребенок. Все тело покрыто шрамами. Сэр Рейлли говорит, что они нашли его в терновнике, практически мертвым от потери крови, он провисел там целую ночь, вокруг громыхала гроза, а рядом лежало тело его убитой матери.

А потом он ударил меня.

Я трогаю рану на голове. Она еще болит. Вздутая шишка и корка запекшейся крови. Интересно, видно ли ее сквозь волосы? Но почему это меня волнует?

На моем теле синяки. Черные, как атласная повязка на его груди. Мне кажется, я вижу следы, оставленные его пальцами на моем теле, вмятину от его большого пальца.

Он ударил меня, а потом воспользовался мной. Он изнасиловал меня. Скорее всего, это было для него чем-то обыденным — привычка, приобретенная на дорогах. Я для него ничего не значила — просто еще одно случайно подвернувшееся женское тело. Это было самое незначительное среди тех преступлений, что он совершил. Вероятно, ему абсолютно безразлично, что я горько переживаю смерть Ханны, я плакала, когда мы ее хоронили. Я скучаю по Галену, по его свирепой улыбке и жару, который исходил от него, когда он приближался ко мне.

Он ударил меня по голове, а затем изнасиловал? И это сделал раненый мальчик, не испугавшийся ножа в моей руке и едва державшийся на ногах?

11 октября, 98 год Междуцарствия

Анкрат. Высокий Замок. Мои комнаты

Сегодня в Голубом зале видела брата Глена. Я шла к нему на службу, но остановилась, увидев его в зале. Я рассматривала его руки: большие мясистые пальцы. Рассматривала их и думала о синяках на моем теле, постепенно из черных они превратились в желтые. Я пошла в кладовку и в который раз достала из сундука разорванное платье.

Кожа, кости и озорство — вот из чего сделан брат Гог. Монстр родился, монстр растет, и невозможно было бы отличить его от сына Адама, если бы не красно-черные крапины на его теле, темная бездна глаз, черные ногти на руках и ногах и острые выступы, начавшие расти вдоль позвоночника. Когда наблюдаешь за тем, как он бегает, играет и смеется, кажется, что он — расселина в мире, сквозь которую может прорваться огонь преисподней. В это свято веришь, видя, как он воспламеняется.

4

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Я захватил трон моего дяди в четырнадцать лет, и сидеть на нем мне понравилось. К трону прилагался замок и сонм служанок, чтобы познать их достоинства, и дворянство, или, по крайней мере, то, что им считалось, чтобы его подавлять, и сокровища, чтобы их тратить. Первые три месяца я только этим и занимался.

Я проснулся мокрый от пота. Как правило, я просыпаюсь резко и со свежей головой, но сейчас я чувствовал себя так, будто тону.

«Слишком жарко…»

Я скатился с кровати и тяжело грохнулся на пол.

Дым.

Отдаленные крики.

Я подкрутил фитиль лампы. Дым шел из дверей, не просачивался под или над дверью, а проникал сквозь обгоревшее дерево и занавесом поднимался вверх.

«Черт…»

Я всегда боялся сгореть заживо. Можете назвать это моим слабым местом. Кто-то до смерти боится пауков. А я боюсь сгореть заживо. И пауков тоже боюсь.

— Гог! — завопил я.

Когда я лег спать, он остался в коридоре, примыкавшем к моей спальне. Я бросился, заходя сбоку, к двери. Меня обдало невыносимым жаром. Вариантов было несколько: умереть под дверью, или постараться протиснуться между обгоревшими досками, или, недолго думая, выпрыгнуть из окна с высоты девяносто футов.

Я схватил висевший на стене топор и прижался спиной к каменной стене. Боль раздирала легкие, и я не мог повернуться к дверям лицом. В таком положении махать топором — все равно что размахивать взрослым крепким мужчиной. Но обух делал свое дело, и наконец в обуглившихся досках образовался проем. И, словно я распахнул дверцу огромной раскаленной печи, в комнату с рокотом, выбрасывая оранжево-белые языки, ворвалось пламя. Вдруг пламя исчезло, будто его и вовсе не было, лишь чернели обгоревший пол и кровать.

В коридоре было жарче, чем в моей спальне, черная гарь покрывала стены от пола до потолка, в центре возвышалась гора красных углей. Я отпрянул назад, в спальню. От дыма и жара глаза заслезились, и на короткое мгновение зрение обострилось. Горой догоравших красных углей оказался Гог. Он лежал, свернувшись, как младенец в утробе матери, и выбрасывал тонкие струйки огня.

Со стороны комнаты стражников в коридор ворвалось что-то огромное. Горгот! Он сгреб мальчишку своей трехпалой рукой и поднял с пола, второй залепил ему хорошую затрещину. С резким криком Гог проснулся, в следующее мгновение огонь в нем погас, и теперь в руке Горгота болтался ребенок, чье тело покрывали красно-черные крапины. В воздухе отвратительно воняло горелой плотью.

Молча, пошатываясь, я прошел мимо ужасной парочки, и, можно сказать, упал в руки подоспевших стражников, позволяя им увести себя куда подальше.

До тронного зала они практически несли меня на себе. Только там я собрался с силами и пробормотал:

— Воды. — Я напился, ножом отсек обгоревшие кончики волос, и только потом хрипло выдавил: — Приведите сюда этих монстров.

В зал, грохоча сапогами по каменным плитам, вбежал Макин, на ходу натягивая латную рукавицу.

— Снова? — спросил он. — Очередной пожар?

— На этот раз было ужасно. Настоящий ад, — прохрипел я и закашлялся. — Но, по крайней мере, он избавил меня от старой мебели покойного дядюшки.

— Не позволяй ему спать в замке, — дал совет Макин.

— На этот раз я с тобой соглашусь, — сказал я.

— Хватит с ним церемониться, Йорг. — Макин стянул рукавицу. В конце концов, нам сейчас ничего не угрожает, и в качестве огнемета он нам не нужен.

— Его нельзя отпускать, — сказал появившийся с темными кругами под глазами Коддин. — Он слишком опасен. Кто-нибудь может им воспользоваться.

В воздухе повис никем не произнесенный приговор. Гог должен умереть.

Трижды с лязгом ударили в дверь, она распахнулась. Горгот с Гогом вошли в тронный зал в сопровождении четырех рыцарей, которые на фоне Горгота казались щуплыми подростками. Среди людей левкроты выглядели все теми же монстрами, с которыми я когда-то столкнулся у горы Хонас. Несмотря на полумрак в тронном зале, Горгот щурил свои кошачьи глаза, его темно-красная шкура сделалась почти черной, словно он заразился чернотой ночи.

— Сколько тебе лет, Гог, восемь? И ты пытаешься сжечь мой замок. — Я почувствовал на себе взгляд Горгота. Его огромная грудь тяжело вздымалась.

— Верзила полезет в драку, — пробормотал стоявший у меня за спиной Коддин. — С ним трудно будет справиться.

— Восемь лет, — подтвердил Гог. Он не знал своего возраста, но ему нравилось со мной соглашаться. Когда я встретил его у горы Хонас, его голос был высоким и нежным. Сейчас он хрипло потрескивал, как огонь в камине, словно мальчишка, как дракон, в любое мгновение мог изрыгнуть пламя.

— Я уведу его, — едва слышно пророкотал Горгот. — Далеко.

«Играй свою роль, Йорг». Повисло молчание.

Я бы не сидел на этом троне, если бы Горгот не держал защитную решетку ворот замка. Если бы Гог не испепелил солдат графа Ренара. Опаленная кожа на моем лице болезненно натянулась, в груди саднило, в носу стояла вонь жженых волос.

— Я сожалею, что ваша кровать сгорела, брат Йорг, — сказал Гог. Горгот одним своим мощным пальцем хлопнул Гога по плечу, этого было достаточно, чтобы мальчишка пошатнулся. — Король Йорг, — поправился Гог.

Я сижу на троне благодаря усилиям очень многих людей, благодаря тысячам случайностей, счастливо выпавших на мою долю или вырванных у невозможного, и неисчислимому количеству человеческих жизней, принесенных в жертву, жизней вполне благородных и совсем пропащих. Человек не может на каждом новом повороте судьбы взваливать на себя груз новых долгов — в конечном итоге эта ноша его придавит и лишит способности двигаться.

— Горгот, ты был готов отдать этого ребенка некромантам, — сказал я. — Его и его младшего брата. — Я не спросил Горгота, готов ли он умереть, защищая Гога. Это было написано на его лице.

— Обстоятельства изменились, — ответил Горгот.

— Ты желал, чтобы им выпала быстрая смерть, — я поднялся, — поскольку перемены в них происходят слишком быстро. Слишком быстро, чтобы их можно было выдержать. Ты говорил, перемены вывернут их наизнанку.

— Дайте мальчишке шанс, — сказал Горгот.

— Сегодня я чуть не погиб в собственной постели, — я спустился с помоста, на котором стоял трон. Макин следовал за мной тенью. — Королевская спальня выгорела дотла. Но умереть в собственной постели не входит в мои планы. Ну, разве что глубоко состарившимся императором на ложе своей слишком пылкой любовницы.

— Огонь нельзя сдержать, — огромные руки Горгота сжались в кулаки. — Это в его утробе.

— В его утробе? — Моя рука лежала на рукоятке меча. Я хорошо помнил, как Гог дрался, чтобы спасти своего младшего брата. Какого накала была его ярость! Я ему даже завидовал, мне этой страсти недостает. Еще вчера выбор был таким легким. Белое — черное. Вонзить кинжал в шею Джемта или нет. А сейчас? Все оттенки серого. В них человеку легко потеряться.

— В его утробе. Судьба каждого человека записана в его сердцевине: кто он, кем станет в будущем — все записано и свернуто, как кольца змеи, — сказал Горгот.

Я еще ни разу не слышал от монстра так много слов за один раз.

— Знаешь, Горгот, я в своей жизни вспорол много животов, и если там что-то и записано, то красным на красном и воняет отвратительно.

— Сердцевину человека во вспоротом животе не найти, ваше высочество, нужна другая геометрия.

Горгот цепко держал меня взглядом своих кошачьих глаз. Раньше он никогда не называл меня «ваше высочество». Чего доброго еще умолять начнет. Я посмотрел на Гога. Он присел на корточки и переводил взгляд то на меня, то на Горгота. Мне нравился мальчишка. Простой и понятный. И каждый из нас лишился младшего брата, которого не сумел спасти, и в каждом из нас бурлила, кипела и рвалась наружу примитивная сила разрушения.

— Сир, такие вещи не должны заботить короля, — сказал Коддин, словно читая мои мысли. — Располагайтесь в моих комнатах, а утром мы все обсудим.

Подтекст был ясен: «Удались, и мы сами сделаем за тебя грязную работу». И Коддин не хотел этого делать. Я с такой же легкостью читал его мысли, как он мои. Он не хотел перерезать горло своему коню, когда камень его покалечил, но он перерезал. Сделает и сейчас. Игры королей — грязные игры.

«Играй свою роль».

— Йорг, иного выхода нет, — Макин положил руку мне на плечо. Он говорил очень тихо. — Гог слишком опасен. Неизвестно, в кого он со временем превратится.

«Играй свою роль. Выйди из этой игры победителем. Возьми на себя ответственность за принятие самого сложного решения».

— Гог, — обратился я к мальчишке. Он медленно выпрямился. — Они говорят мне, что ты слишком опасен. Это значит, что я не могу тебя оставить здесь. И отпустить не могу. Ты — тот случай, которым нельзя воспользоваться, оружие, которым невозможно владеть. — Я повернулся и обвел взглядом тронный зал: высокие сводчатые потолки, темные окна, лица Коддина, Макина, рыцарей. — Я пробудил Солнце Зодчих в недрах Геллета, а с этим ребенком мне не справиться?

— Йорг, то были тяжелые времена, — заметил Макин, опустив глаза в пол.

— Все времена тяжелые, — ответил я. — Вы думаете, здесь нам ничто не угрожает, здесь мы в безопасности? Изнутри замок, может быть, и кажется вам большим, но отъехав на милю, его можно накрыть одним пальцем. — Я посмотрел на Горгота. — Возможно, мне нужна новая геометрия. Возможно, нам нужно найти эту сердцевину и посмотреть: вдруг нам удастся переписать его судьбу.

— Йорг, силу ребенка нельзя удержать под контролем, — сказал Коддин. Смелый, коль отважился вставить слово, когда я вошел в раж. Именно такие люди мне и нужны. — Дальше будет еще хуже.

— Я увезу его в Химрифт, — сказал я. «Гог — оружие, и там я займусь его шлифовкой».

— Химрифт? — Горгот разжал кулаки, послышался хруст костяшек.

— Прибежище демонов и огня, — пробормотал Макин.

— Всего лишь родина вулкана, — сказал я. — Если быть предельно точным, четырех вулканов. И Повелителя огня. По крайней мере, так мне рассказывал мой учитель. И что нам мешает проверить, насколько приблизился к истине наставник будущего короля? Уверен, Гогу там понравится. Там все в огне.

5

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

— Йорг, это плохая идея.

— Опасная, Коддин, не значит плохая. — Я придавил скручивавшийся край карты кинжалом.

— Какими бы ни были шансы на успех, ты оставляешь королевство без короля. — Глядя на карту, он ткнул пальцем в Логово, словно указывал мне мое место. — Ты сидишь на троне всего три месяца, Йорг. Народ еще не успел поверить в тебя и принять как своего короля. Как только ты уедешь, дворянство начнет плести интриги. И сколько вооруженных всадников ты собираешься взять с собой? Пустой трон Ренара может показаться кому-то легкой и сладкой добычей. Даже твой родной отец не замедлит явиться к воротам замка с армией. И я не знаю, сколько народу откликнется на твой призыв к обороне.

— Мой отец не послал к этим воротам армию даже тогда, когда были убиты моя мать и брат. — Моя рука непроизвольно сжала рукоятку кинжала. — И сейчас он не выступит против Логова, слишком занят тем, что осталось от Геллета.

— Так сколько же вооруженных всадников ты собираешься взять с собой? — Повторил свой вопрос Коддин. — Одного Дозора мало будет.

— Я никого не собираюсь брать с собой, — ответил я. — Стоит мне появиться с большим отрядом солдат на чьей-либо территории, может и война разразиться. — Коддин собрался поспорить, но я его оборвал. — Со мной отправятся только братья. Они любители романтики дорог больших и малых, мы столько лет по ним бродили счастливо, и никто не мог нам в этом помешать.

Вошел Макин, держа под мышкой несколько больших карт, скрученных в рулоны.

— Готовитесь? — сказал он и усмехнулся. — Хорошо. У меня пятки горят, так хочется поскорее сбежать отсюда.

— Ты останешься в замке, брат Макин, — остудил я его пыл. — Возьму с собой Красного Кента, Роу, Грумлоу, юного Сима и… Мейкэла, а почему бы и нет. Он хоть и недоумок, но убить его очень трудно. И, конечно же, Малыша Райки…

— Только не его, — сказал Коддин. Лицо его сделалось холодным. — Ему нельзя доверять. Он бросил тебя умирать.

— Он мне нужен.

Коддин нахмурился.

— Возможно, в бою он сгодится, но в остальном ему не хватает ловкости и проницательности. Он глуп, недисциплинирован и…

— Насколько я понимаю, — перебил его Макин, — ты хочешь сказать, что Малыш Райки не может приготовить омлет, не оказавшись по колено в куриной крови и не нацепив на шею ожерелье из потрохов.

— Он непотопляем, — я стоял на своем. — А мне нужны непотопляемые.

— Тебе нужен я, — сказал Макин.

— Малышу Райки нельзя доверять. — Коддин потер лоб, так он делал всегда, когда его что-то особенно тревожило.

— Макин, ты мне нужен здесь. Я хочу, чтобы к моему возвращению королевство сохранилось, а не исчезло. И я знаю, что не могу доверять Малышу Райки, но за годы скитаний по дорогам я понял, что он хороший инструмент для работы. — Я поднял кинжал, и карта скрутилась в рулон. — Я убеждался в этом не раз.

Макин посмотрел на меня и положил карты, которые держал под мышкой, на стол, не разворачивая.

— Коддин, прочерти точный маршрут, и пусть мальчишка-переписчик сделает копию. — Я потянулся. Надо найти подходящую одежду. Служанка сожгла мои дорожные лохмотья, а в бархате на дорогах как-то несподручно, он притягивает пыль, как магнит железо.

* * *

Когда я, Макин и Кент шли к конюшне, нам навстречу попался отец Гомст. Он торопливо шел со стороны церкви: лицо красное, под мышкой толстая Библия, в руке напрестольный крест.

— Йорг… — Он остановился, с трудом переводя дыхание: — Король Йорг.

— Ты собираешься к нам присоединиться, отец Гомсг? — Священник вмиг побледнел, что вызвало у меня улыбку.

— Сохрани вас Господь, — все еще задыхаясь, выпалил отец Гомст.

— Благослови, отец. — Кент мгновенно опустился на колени. Самый благочестивый убийца из всех, которых я когда-либо знал. За ним без колебаний последовал Макин (весьма удивительно для человека, в свое время отдавшего церковь на разграбление).

Казалось, после того как отец Гомст вышел из Геллета, лишь покрывшись легким загаром от Солнца Зодчих, братья считали его чуть ли не осиянным Божьей милостью. Тот факт, что тогда мы все спаслись, имея в распоряжении значительно меньше времени, в расчет не принимался. Что касается меня, то, несмотря на все прегрешения католической церкви, я больше не испытывал, как когда-то, презрения к отцу Гомсту. Его преступление состояло лишь в том, что он был слабохарактерным человеком, неспособным доводить до страждущих божии обетования и спасительную любовь; он не мог даже самого простого: с верой надевать ярмо Римской церкви на шеи своих учеников.

Я склонил голову и слушал слова молитвы. Скрывать истинные мысли и чувства не больно.

На западном дворе собралась моя разношерстная команда, братья проверяли оружие и снаряжение. Такого огромного коня, как у Райка, я никогда не видел.

— Райк, я, пожалуй, бегаю быстрее этого чудовища. — Мне захотелось устроить представление, и я сделал вид, что изучаю коня. — Надеюсь, когда ты его воровал, то плуг с собой не прихватил.

— Прихватил, — ответил он. — Хороший трофей.

— А Мейкэл, случайно, телегу с собой не берет? — Я огляделся по сторонам. — Где он, кстати?

— Пошел за своей серой, — сказал Кент. — Этот идиот ни на какой другой лошади ездить не хочет. Говорит, что не умеет.

— Вот вам пример преданности. — Я стрельнул глазами в Райка. — А где твоя новая жена, Малыш Райки? Разве она не придет попрощаться с тобой?

— Пашет. — Он похлопал своего коня. — Теперь у нее есть работенка.

Из ворот со стороны кухни вышел Горгот и навис темной тенью за спиной Райка. Странно и тревожно видеть нечто на двух ногах, что выше и шире Райка. Из-за горы-Горгота выскочил Гог, подбежал ко мне, схватил за руку. И я позволил ему. Не многие могли взять меня за руку после того, как в ней укоренилась некромантия. Мои пальцы не просто холодные, они несут в себе смерть. Цветы, дотронься я до них, вянут и умирают.

— Брат Йорг, куда мы отправляемся? — Несмотря на хрипловатое потрескивание, это был голос ребенка.

— Нам надо найти Повелителя огня, чтобы не было больше пожаров в моей спальне, — сказал я.

— Больно будет? — Он посмотрел на меня своими огромными глазами — настоящие озера черноты.

Я пожал плечами:

— Возможно.

— Страшно, — сказал он, крепче сжимая мою руку. Я чувствовал жар в его пальцах. Может быть, он растопит холод моих? — Страшно.

— Нечего бояться, мы на правильном пути, — подбодрил я его.

Гог нахмурился.

— Ты должен победить свои страхи, Гог. Убить их. Они твои настоящие и единственные враги.

— Ты ничего не боишься, брат Йорг, — сказал он. — Король Й…

— Я боюсь сгореть, — перебил я его. — Особенно в собственной постели. — Я оглянулся и посмотрел на братьев, укладывавших оружие и провиант. — Брат Роу, помнишь, у меня был кузен, который любил жечь людей?

— Да, — закивал головой Роу.

— Его звали Марклос. Расскажи, Роу, что с ним случилось.

Роу осторожно потрогал кончик стрелы.

— Ты был один, Йорг, а его окружала сотня солдат, но ты подошел к нему и убил.

Я посмотрел на Гога.

— А еще я боюсь пауков. Они так страшно шевелят лапами и так страшно таятся по углам. И прыгают вот так. — Я растопырил пальцы и пошевелил ими. — Брр.

Я снова повернул голову в сторону Роу.

— Роу, как я справляюсь с пауками?

— Как-то чудно, — Роу сплюнул и засунул в колчан последнюю стрелу. — Сейчас, Гог, я расскажу тебе одну историю, она тебе понравится. — Роу снова сплюнул. Брат Роу любил плеваться. — Пришлось нам однажды целую неделю провести в амбаре. Прятались там. Но мы не голодали. Благо зерна и крыс там было навалом. Похлебка получалась что надо. Вот только Йорг отказывался ее пробовать. В амбаре пауков была тьма-тьмущая. Такие огромные с волосатыми лапами. — Роу растопырил пальцы, так что хрустнули костяшки. — Целую неделю Йорг охотился за ними. Целую неделю ничего не ел. Не ослаб и не подох.

— А в конце недели и крысиная похлебка показалась вкусной, — сказал я.

Гог нахмурился, он заметил блестящую штуковину на моем запястье.

— Что это? — спросил он, тыча в нее пальцем.

Я задрал рукав и поднял руку вверх так, чтобы все видели.

— В сокровищнице моего дядюшки я нашел две вещицы, которые стоят дороже всего золота, что там хранится. И я решил захватить их с собой, вдруг понадобятся. — Я внимательно посмотрел на Райка, желая убедиться, что он тоже увидел сокровище. — Не стоит ночью рыться в моей седельной сумке, Малыш Райки. Если хочешь завладеть вещицами, попробуй сделать это сейчас.

Райк усмехнулся и подтянул подпругу.

— Сверкает, — зачарованно смотрел на серебро Гог.

— Зодчие сделали, — сказал я. — Древняя штуковина. Ей тысяча лет.

Роу и Кент подошли поближе, чтобы рассмотреть серебряную вещицу.

— Мне сказали, что эта штуковина называется «часы», — сказал я. — Вы сейчас сами поймете, почему.

По правде говоря, я и сам не раз эти часы рассматривал. Под стеклом был круг с черточками, обозначавшими двенадцать часов и шестьдесят минут, и две стрелки, которые двигались: одна медленно, другая еще медленнее. Стрелки показывали время. С благоговейным трепетом кончиком ножа я открыл заднюю крышку часов, она подалась легко и повисла на маленькой петельке, словно Зодчие знали, что я пожелаю заглянуть внутрь. Я внимательно изучил внутренности часов. Внутри колесиков вращаются колесики, крошечные, зубчатые. Я никак не мог понять, как удалось сделать их, да еще заставить двигаться с такой точностью. Для меня это чудо было превыше рукотворного солнца и его ослепительного свечения.

— А вторая штуковина? — спросил Райк.

— Вот она, — из глубокого кармана штанов я достал второе сокровище и поставил на каменную плиту: серебряный клоун с вмятинами и потертостями, со следами краски на курточке, волосах и носу.

Кент попятился.

— Похож на дьявола.

Я встал на колени и отпустил фиксатор сзади на голове клоуна. Дергаясь и потрескивая, клоун начал топать ногами и хлопать крошечными тарелочками, которые он держал в руках. Он крутился на месте, танцуя и громыхая. Райк начал хохотать. Но не типичным для него злобным «ха-ха-ха», а по-настоящему.

— Это похоже… похоже… — он никак не мог выговорить.

Остальные тоже не смогли сдержаться. Сим и Мейкэл раскололись первыми, Грумлоу пофыркивал из-под щетки усов. И, наконец, Кент, а за ним и Роу расхохотались, как дети. Гог удивленно смотрел на всеобщее веселье. Даже Горгот широко улыбнулся, обнажая коренные зубы, огромные, как могильные камни.

Клоун упал и продолжал болтать ногами в воздухе. Райк вовсе зашелся от смеха, забарабанил кулаком по земле, ловя ртом воздух. Клоун постепенно затих.

Внутри у фигурки была стальная пружина, и она заводилась ключом. А когда сжатая пружина распрямлялась, клоун переставал плясать и бить в цимбалы.

— Вот было бы здорово, если бы Барлоу на это посмотрел, — Райк вытер выступившие от смеха слезы. Впервые он упомянул кого-то из погибших.

— Да, брат Райк, было бы здорово, — согласился я и представил, как сотрясается от смеха огромный живот Толстяка Барлоу.

Это был тот редкий, запоминающийся момент жизни, когда братство вновь сплачивалось и отправлялось в дорогу. И мы это сделали — хорошо сделали.

— Пора отправляться, — сказал я.

Иногда я задаюсь вопросом: а нет ли вот такой стальной пружины в каждом из нас, сродни той сердцевине, что, по словам Горгота, кольцами покоится в нутре каждого человека? Разве мы вот так же не топочем на месте и не гремим цимбалами — топочем и гремим, не двигаясь с места? Интересно, а кто же над нами, в таком случае, смеется?

6

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Три месяца назад я ворвался в Логово, покрытый чужой кровью, размахивая ворованным мечом. Братья следовали за мной. Сегодня я покидал замок, оставляя его в чужих руках. Я жаждал дядиной крови. Я захватил его корону, потому что меня убеждали: я не смогу этого сделать.

Если Логово внешними очертаниями напоминает голову, то разбросанные вокруг него городские строения — высохшую блевотину. Сыромятная мастерская здесь, скотобойня там — необходимое и неизбежное зловонное зло жизни, от которого замок отгородился стенами. Ветер подхватывает это зловоние и разносит по окрестностям.

Мы были почти на окраине, когда нас догнал Макин.

— Успели по мне соскучиться? — переводя дух, выкрикнул Макин. — Лесной Дозор сообщил, что приближается какой-то отряд.

— Нам надо назвать Дозор как-то по-другому, — сказал я. На горных склонах вокруг Логова самыми крупными лесными массивами были редкие островки хилых деревьев, которые ветер нещадно трепал и гнул к земле.

— Пятьдесят рыцарей, — сообщил Макин. — Со знаменем Стрелы.

— Со знаменем Стрелы? — Я нахмурился. — Прибыли издалека. — Эти земли тянулись узкой полоской по краю той карты, которую мы недавно разворачивали.

— Несмотря на долгий путь, вид у них вполне свежий и бодрый.

— Думаю, мы столкнемся с ними, — сказал я. — Возможно, с братьями они будут словоохотливее.

Правда заключалась в том, что мне совсем не хотелось вновь облачаться в одежды, отороченные мехом горностая, и быть прикованным к трону различными церемониалами. Но эти пятьдесят рыцарей в латах держат путь прямо к замку — как правило, на тайные задания в таком виде не отправляются.

— Я поеду с вами, — сказал Макин тоном, не допускающим возражения.

— Тебя трудно принять за брата с большой дороги, — сказал я. — Ты скорее похож на актера, который перевернул вверх дном сундук с реквизитом и напялил на себя все, чтобы сойти за достойного рыцаря.

— Пусть вываляется в каком-нибудь дерьме, — предложил Райк, — тогда сойдет за брата.

Мы были рядом с конюшнями Джерринга, у входа лежала большая куча навоза. Я кивнул в ее сторону.

— Кучка-то не сильно отличается от жизни в замке.

Макин поморщился, разделся и бросил одежду в телегу, которую Мейкэл по привычке прицепил к своей серой кобыле. Когда капитан моей охраны приобрел вид бедного рыцаря, милостью судьбы брошенного на самое дно жизни, мы двинулись дальше. Гог, крепко вцепившись в меня, сидел в седле за спиной. Горгот трусил рядом: ни одна лошадь не позволила бы ему себя оседлать, и не только из-за веса. Что-то в нем сильно пугало лошадей.

— Макин, тебе доводилось бывать в Стреле? — спросил я и пустил своего коня против ветра.

— Нет, — ответил Макин. — Довольно маленькое княжество, но крепкое и воинственное. Уже много лет они настоящая головная боль для соседей.

Какое-то время мы ехали молча, слышался только стук копыт и грохот телеги. Дорога, точнее, широкая тропа — магическое мастерство Зодчих обошло стороной Высокогорье — петляя змеей по склонам, огибая отвесные скаты, спускалась вниз. По мере спуска становилось ясно, что в долине началась весна. То там, то здесь зеленели пучки травы, и лошади, шумно раздувая ноздри, втягивали воздух.

Примерно через час мы увидели передовой дозор рыцарей, основной отряд колонной двигался за ним на расстоянии мили. Роу начал сворачивать с тропы.

— Здесь я отдаю приказы идти вперед или сворачивать. Тебя это тоже касается, брат Роу. — Я пристально посмотрел на него. Братья уже начали забывать, кто такой старина Йорг, слишком расслабились в Логове: разленились и дали волю своим порокам.

— Их там так много, брат Йорг, — сказал юный Сим, который был старше меня, но все еще не пользовался бритвой, не считая тех случаев, когда нужно было кому-то перерезать горло.

— Когда ты направляешься в королевский замок, считается дурным тоном убивать встретившихся на дороге путников, — успокоил я его. — Пусть даже такую ничтожную ватагу, какую мы из себя представляем.

Я продолжил ехать вперед, остальные, помешкав, следовали за мной.

Поднявшись на очередной холм, мы увидели рыцарей еще ближе. Они двигались не спеша, выстроившись в линию, пару узких знамен трепал ветер. Это был не случайный сброд и не придворные рыцари; их латы и оружие заставили устыдиться моих гвардейцев.

— Дурная затея, — пробормотал Макин, воняющий навозом.

— Когда же ты прекратишь предупреждать меня о том, что мне нужно беспокоиться, — сказал я.

Рыцари Стрелы продолжали двигаться вперед. Копыта лошадей стучали по горным камням. Мне хотелось возникнуть у них перед носом и потребовать дорожную пошлину. Это, вероятно, стало бы громкой историей, но короткой. Я дал команду отступить в сторону и наблюдал, как рыцари приближаются. Окинул взглядом свое войско — безобразная компашка, и только левкроты выгодно выделялись.

— Горгот, попробуй спрятаться за лошадь Райка, — приказал я. — Я знал, что нам этот пахарь пригодится.

Я вытащил из-за пояса кинжал и принялся вычищать им грязь из-под ногтей. Гог вонзил ногти мне под ребра, когда на тропе показались первые рыцари. Их лошади перешли на шаг, проезжая мимо, некоторые воины повернули головы, остальные не выказали никакого беспокойства. Лица скрывали забрала. Двое, ехавшие в центре колонны, зацепили мой взгляд, по крайней мере, их латы привлекли мое внимание — с желобками, как у тевтонских рыцарей, начищенные до блеска, так что свет, преломляясь, играл всеми цветами радуги. Рядом с ними бежала охотничья собака, короткошерстная, с крепкой грудью и длинной мордой. Тот из важных рыцарей, что был слева, поднял руку, и вся колонна остановилась, даже ехавшие впереди, хотя, казалось, они не могли видеть знака.

— Ну что? — произнес он твердо и требовательно.

Он снял шлем — можно сказать, совершил глупость, его голова в любой момент могла стать мишенью для невидимого арбалетчика. Влажная от пота светлая прядь прилипла ко лбу.

— Добрый день, сэр рыцарь, — сказал я и чуть наклонился вперед.

Голубые глаза смерили меня сверху донизу. Он напомнил мне сэра Галена, защитника Катрин.

— Парень, далеко еще до замка Ренара? — спросил рыцарь.

Что-то подсказывало мне, что он отлично знал, где находится замок и как долго туда ехать. Так ворона знает, как взлететь, так увечный знает, как передвигаться.

— Замок короля Йорга вон там, миль десять, — я махнул рукой, в которой держал кинжал, в ту сторону, куда тянулась тропа. — И подъем около мили.

— Король? — рыцарь улыбнулся. Красивый, как и Гален, блондин с широкими крепкими скулами. Такой вскружит голову любой девчонке. — Старый Ренар никогда не считал себя королем.

Я начинал ненавидеть этого рыцаря, и не только за его говорливость.

— Граф Ренар владел лишь Высокогорьем. А король Йорг наследник земель Анкрата и Геллета. Этого достаточно, чтобы быть королем, — по крайней мере, здесь.

Я сделал вид, что изучаю его зерцало. На нем был выгравирован дракон, сверху покрытый красной эмалью, он стоял на задних лапах, сжимая стрелу, поднятую над головой. Хорошая работа.

— Вы из Стрелы, милорд? — поинтересовался я и, не дожидаясь ответа, повернулся к Макину. — Макин, ты знаешь, почему та земля называется Стрелой?

Тот покачал головой, уткнувшись взглядом в луку седла. Было видно, что с его губ готова была сорваться фраза: «Плохая затея».

— Потому, что стрела, выпущенная на северной окраине, упадет на южной, — пояснил я. — С таким же успехом они могли называться «Чих». Интересно, а как они называют того, кто там правит?

— Ты хорошо разбираешься в геральдике, парень. — Его глаза по-прежнему оставались спокойными. Рыцарь рядом с ним потянулся к рукоятке меча, звякнула латная рукавица. — Человека, который правит там, называют принцем Стрелы. — Рыцарь снова улыбнулся. — Но ты можешь называть меня принц Оррин.

Опрометчиво пересекать границу чужих территорий с пятьюдесятью рыцарями, пусть даже и такими отборными. Это и меня с братьями касалось.

— Вы не боитесь, что король Йорг в этой Войне Ста сузит поле сражения?

— Возможно, я бы боялся, если бы он был моим соседом, — ответил принц. — Но убив меня или сдав моим врагам за большой выкуп, он укрепит своих соседей и тем самым ослабит свои позиции. А я слышал, король Йорг отлично знает свою выгоду. Кроме того, справиться со мной не так-то легко.

— Я думал, вы прибыли познакомиться, но, похоже, вы хорошо знаете, чего стоит король Йорг, — сказал я.

На этот раз принц был готов к моему выпаду и лишь пожал плечами. Он выглядел моложе своих лет. А было ему лет двадцать или чуть больше.

— Красивый меч, — сказал принц. — Покажи мне его.

Рукоятку меча я обмотал куском старой кожи, а сверху измазал грязью. Ножны были старше меня и от времени вытерлись до блеска. Какими бы достоинствами ни обладал меч моего дяди, красивым его трудно было назвать. Но прежде, чем я обнажил меч, мелькнула мысль метнуть в принца кинжал. Породистый блондин, возможно, даже не успеет ничего заметить, как кинжал вонзится ему между глаз. Возможно, у него есть родной брат, который будет счастлив стать новым принцем Стрелы и в будущем окажет мне ответную услугу. Картина предстала у меня перед глазами: красивое лицо принца, рассеченное кинжалом, и мы удираем вниз по склону. Но к чему иллюзии? Нужна реальность. И поэтому я спрятал кинжал и достал из ножен дядин меч. Сталь Зодчих засверкала, ловя солнечный свет. Меч был фамильной ценностью графа Ренара.

— Ну что ж, — сказал принц Оррин, — меч у тебя, парень, необычный, такие редко встречаются. У кого ты его украл?

Весенний ветер налетел порывом студеного холода, и по телу пробежала дрожь, не спас даже жар, исходивший от прилипшего к моей спине Гога.

— Интересно мне знать, зачем принц Стрелы пожаловал в Высокогорье Ренара всего лишь с пятьюдесятью рыцарями? — Я спешился. Глаза принца округлились, когда он увидел в седле Гога, голого по пояс и полосатого, как тигр. Я вспрыгнул на валун — они в избытке лежали у тропы, — всем своим видом демонстрируя, что бежать никуда не собираюсь.

— Возможно, юному бродяге с ворованным мечом вовсе не надо этим интересоваться, — сказал принц, сохраняя спокойствие, которое меня безумно раздражало.

Я не мог предъявить ему счет за «ворованный», а вот на «юного» обидеться мог.

— В этих краях четырнадцать лет — возраст мужчины, и мечом я владею лучше его прежних хозяев.

Принц рассмеялся тихо и непринужденно. Если он изучал искусство приводить в ярость, то овладел им превосходно. Гордость, а порой и нехватка физической силы были моими слабыми местами.

— В таком случае прошу прощения, юный мужчина. — Даже сквозь забрало было видно, как нахмурился его телохранитель. — Я осматриваю земли и города, которыми буду править как император, знакомлюсь с людьми, общаюсь с дворянством… с королями — все они будут служить мне, когда я взойду на императорский трон. Я заручусь их поддержкой не с помощью огня и меча, а мудростью, разумным словом и любезностью.

Может быть, речь его и прозвучала помпезно, но нужно признать, он был мастером слова. Берегитесь, братья, слушать его. Это магия особого свойства. Более тонкая по сравнению с хитроумными ловушками Сейджеса, даже этот языческий колдун с его способностью напускать морок мог бы позавидовать такому дару внушения. Теперь я понял, почему принц снял шлем. Его магия заключалась не только в словах, но и в его глазах, в его честной и доверительной манере говорить. Слушая его, любой мог поверить, что такой человек достоин дружбы и расположения.

У принца был талант, которого нужно было опасаться, возможно, даже больше силы Кориона, который управлял моим дядей, стоя у него за троном, а меня заставлял носиться сломя голову по всей империи.

Собака села и облизнула слюнявую пасть, достаточно большую, чтобы проглотить новорожденного ягненка.

— А почему они станут слушать вас, принц Стрелы? — спросил я. В моем голосе слышалось раздражение, и мне это не понравилось.

— Война Ста должна закончиться, — сказал принц. — И она закончится. Но сколько еще крови нужно пролить, чтобы воцарился мир? И пусть идет борьба за трон, пусть дворянство владеет замками, правит своими землями, собирает подати, копит золото. Все будет неизменно, только война закончится.

И снова я почувствовал на себе его магию. Я ему верил. Даже без его слов я знал, что он действительно ищет мира и что он будет править справедливо, твердой рукой. Он станет радеть о благоденствии народа, позволит крестьянам возделывать землю, купцам — торговать, ученым — разгадывать тайны природы.

— Если бы вам предложили императорский трон, — спросил принц, пристально глядя на меня, — вы бы его приняли?

— Да.

Хотя я предпочел бы взять его без предложений.

— Почему? — не унимался принц. — Зачем вам трон?

Этот принц-сказочник со светлыми спокойными глазами высветил самые темные уголки моей души. Я жаждал победы. И трон был лишь символом этой победы. А выиграть я хотел из противодействия тем, кто утверждал, что я не смогу. Я жаждал схватки, потому что ярость схватки кипела в моей крови. И на тех, кто в меня не верил, я ставил меньше, чем на кучу навоза, в которой мы обваляли Макина.

— Потому что он мой. — Иного ответа я не нашел.

— Разве? — спросил принц. — Разве он твой, Стюард?

Одним метким словом он показал свою силу. И мой позор. Всем известно, что Войну Ста, за исключением Королевы Красного, ведут две ветви одного великого генеалогического древа. Ветвь Стюардов, так нас называют наши враги, имеет более обоснованные права на трон благодаря Великому Стюарду Оноросу, который правил пятьдесят лет, пока империя не затрещала по швам. По правде говоря, Онорос сидел не столько на троне, сколько перед ним. Однако претендовать на трон по праву имени значительно лучше, чем в качестве наследника последнего императора. По крайней мере, так мы, Стюарды, считали. Я буду прокладывать свою дорогу к трону, каких бы беспородных бастардов мой отец не наплодил со своей грязной шлюхой, генеалогия будет работать на меня, а если нет, то я под корень срублю генеалогическое древо и сделаю из него таран. Оба пути для меня хороши.

Во мне слилось много династических линий Стюардов. Я унаследовал их сухопарость, высокий рост, темные волосы, карие глаза и быстрый ум. Даже наши враги называли нас хитроумными. Линия императора загрязнена, прервана в сгоревших библиотеках, запятнана безумием и излишествами. И многие представители этой генеалогической линии или те, кто себя к ней причислял, были скроены подобно принцу Оррину: светловолосые, широкоплечие; иногда обладали гигантскими размерами Райка, хотя никогда не были столь отталкивающе безобразными.

— А почему Стюард? — Меч заиграл в моей руке. Собака принца, не издав ни звука, встала и насторожилась.

— Брось, Йорг, — сказал принц. — Я узнал тебя. Ты вылитый Анкрат. Самая мрачная ветвь на древе Стюардов за всю его историю. Слышал, вы продолжаете убивать друг друга.

— Перед тобой король Йорг, — сказал я, понимая, что веду себя как избалованное дитя, но ничего поделать с собой не мог. Лучезарность и спокойный юмор Оррина бросали на меня тень.

— Король? Ах да, Анкрат и Геллет дают на это право, — сказал принц. — Но, насколько мне известно, твой отец объявил своим наследником юного принца Деграна. Возможно… — Принц развел руками и улыбнулся.

Его улыбка хлестнула меня больнее пощечины. Отец предпочел мне ублюдка этой шлюхи Скоррон и передал принадлежавшие мне права ему.

— А ты собираешься вернуть ему Высокогорье? — спросил я, с трудом сохраняя злобную усмешку. — Ты должен знать, что среди скал прячется сотня моего Дозора, уверяю, принц Оррин, они легко всадят стрелы в узкие щели забрал твоих блестящих рыцарей. — Вполне вероятно, что я не фантазировал, и так было на самом деле. По крайней мере, я знал, что какая-то часть Дозора будет следить за передвижением рыцарей.

— Я знаю, что их не более двадцати, — ответил принц. — И они не большие знатоки горной местности, не так ли? Йорг, ты же взял их с собой, когда бежал из Анкрата. Они хорошо обучены, но в горах прятаться не умеют.

Принц знал слишком много. И это начало по-настоящему раздражать. А если я начинал злиться, то становился по-настоящему злым.

— В любом случае, — продолжал он, словно не видел, что я готов взорваться, готов по рукоятку вонзить в него меч, — я не убью тебя по той же самой причине, по которой ты не убьешь меня. Иначе вместо двух слабых королевств возникнет одно сильное. И если дорога к императорскому трону, моему трону, приведет меня сюда, я предпочту найти здесь тебя и твоих колоритных товарищей, которые пьют и терроризируют крестьян, нежели твоего отца или барона Кенника, которые поддерживают порядок. И надеюсь, что к тому времени ты повзрослеешь и помудреешь — и отдашь мне свои земли как твоему императору.

Я спрыгнул с валуна, на котором стоял, и в то же самое мгновение, не заворчав, но оскалив зубы и пустив слюну, собака принца встала у меня на пути. Я уставился ей в глаза — соблазн для собаки вцепиться прямо в лицо и наилучший способ запугать ее. Держа меч перед собой плоской стороной вперед, я сделал шаг к собаке, в горле у меня клокотал глухой рык. Когда-то у меня тоже была собака, хорошая, я ее любил, и в память о той я не хотел убивать собаку принца. Но сделаю это.

— Назад, — прорычал я голосом, мало похожим на человеческий, не сводя взгляда с собаки. И она, прижав уши и заскулив, отступила, прячась за ноги лошадей. Думаю, она почувствовала во мне дыхание смерти. Горькой едой было сердце некроманта. Шаг отделял меня от мира живых. Хотя иногда мне казалось, что три шага: сердце некроманта, терновый куст и — пожалуй, то был первый шаг, — моя собака, которую я помнил. Я говорю «моя», хотя это была наша с Уильямом собака, пес, похожий на волка и ростом превосходивший нас обоих. Уильям, которому было тогда всего четыре года, мог кататься у него на спине, но если мы забирались вдвоем, пес нас стряхивал и легонько прикусывал мою ногу. Мы звали его Джастис, что значит Справедливый.

— Восхитительно, — сказал принц Оррин, и на его лице действительно отразилось восхищение. — Полагаю, ты закончил поединок с моим псом, и мы можем двигаться дальше. Планирую через Высокий перевал, или перевал Голубой Луны, если так понятнее, попасть в Орлант и нанести визит графу Самсару.

— Ты сможешь продолжить путь только с моего позволения, — сказал я, чего-то смутно, до боли желая. Может быть, страха? — И только по тому маршруту, который я одобрю. — Мне очень не нравилось, что принц знал мои земли лучше меня.

Принц Стрелы поднял бровь, в уголках губ заиграла улыбка — его громкий смех разозлил бы меня меньше этой призрачной улыбки.

— И каким же будет ваше решение, король Йорг?

Все мои мышцы завибрировали от нестерпимого желания ударить принца. Окажись на его месте кто другой, вопрос прозвучал бы высокомерно и насмешливо, но у него это вышло искренне и просто. Я ненавидел его за очевидное превосходство. Я встретился с ним взглядом и вдруг ясно понял: он испытывает ко мне жалость.

— Обнажи свой меч, брат Оррин, — сказал я. — Твое желание мира справедливо. Ни к чему моим козопасам и твоим свинопасам лить кровь, дабы удовлетворить любопытство и увидеть, чья задница в конечном итоге сядет на трон. Давай скрестим мечи, и если я окажусь побежденным, то в тот день, когда ты заявишь свои права на трон, я не выступлю против тебя. Выходи на поединок. Или пусть это сделает твой телохранитель. — Я кивнул в сторону ближайшего к нему рыцаря.

— О, тебе не понравится с ним драться, — ответил принц. — Это мой брат Иган. — Господь сотворил его мастером меча. Иногда я и сам его боюсь! Кроме того, вы с ним очень похожи. Иган все разговоры считает пустым делом. Будь его воля, он бы уже давно залил эти земли кровью твоих козопасов и моих свинопасов. Ведь так, Иган? Я мечтаю об империи. Моей империи — светлой и благодатной. Подозреваю, Игану империя видится в красном цвете.

Иган усмехнулся, будто ему было смертельно скучно.

Принц спешился.

— Очистить тропу и никому не вмешиваться.

— Это…

— Я знаю, Макин, — я резко оборвал его, — это плохая затея.

Макин тоже спешился и встал рядом со мной, в то время как рыцари Оррина отступили.

— Он может оказаться весьма хорош в этом деле, — сказал Макин.

— Он хорош, а я — превосходен, — вновь оборвал я Макина.

— Не буду спорить, Йорг, ты превосходен в убийстве, — прошипел Макин. — Но это всего лишь игра стали.

— Что ж, я с удовольствием поиграю, — ответил я. Принц не спросил, что я потребую в случае его поражения. И это было еще одно оскорбление.

Мы сошлись — двое из Ста: линии императора и Стюарда встретились в поединке.

— Йорг, мы могли бы сделать это и более разумно, — сказал принц Оррин. Ему хватило ума не испытывать больше мое терпение, а ведь мог бы сказать «легко». — Встань на мою сторону. Новому императору нужен новый Стюард.

Я сплюнул.

— Не знаю, Йорг, чего ты добиваешься и зачем тебе нужна империя, — продолжал принц. — Ты не видел империи, которой хочешь владеть. Ты был на востоке? Видел восход солнца над Внешней стеной? Видел берега темной Африки? Разговаривал с ярлами, которые приплывают из своих северных далей, когда сходит лед? Если ты зародился в сточных водах Аррала, то все мили пройденных тобой дорог не могли показать тебе ничего, кроме лугов и пастбищ. А плавал ли ты по морю на корабле, Йорг? Только так можно увидеть империю. Ты море-то видел?

Серая кобыла громко, с наслаждением пустила газы и тем самым избавила меня от необходимости отвечать принцу. Эта кобыла мне всегда нравилась.

Мы двигались по кругу. Как и в жизни, в поединке на мечах, особенно на дуэльных, облегченных и более длинных по сравнению с боевыми, главное — выбрать момент. Взмах меча — это выбор, часто выбор на всю жизнь. Ты ждешь наилучшего момента и отдаешь свою жизнь на волю подвернувшегося случая. Рыцарю в латах ты вынужден противопоставить крепость мышц тела. И всю свою силу, чтобы защищенному металлом нанести удар побольнее, чтобы не дать воспользоваться преимуществом, пока ты отступаешь для следующей атаки. Выпад может быть пробным, но обязательно точным. Найти лазейку в его броне и проколоть, пока он не проколол тебя.

И я махал мечом, но не для того, чтобы улучить момент и поразить принца, а чтобы наши мечи со звоном встретились. Сталь меча принца была дымчатой, более темный сплав, чем сталь Зодчих. Лязг стали неприятно срезонировал в горном воздухе — мечи скрестились, принц как-то хитро крутанул свой клинок и едва не выбил меч у меня из рук. Мне это очень не понравилось. Я перешел в наступление, короткие махи, чтобы он не успел расслабиться, чтобы руки у него онемели и утратили способность к таким хитрым вывертам. Мне казалось, я рублю каменную колонну, ладони жгло огнем, запястья ломило от боли.

— А ты лучше, чем я ожидал, — сказал принц.

И перешел в атаку: выпад, полумах, выпад. Слишком быстрая комбинация, чтобы рассуждать. Мы тренируемся для того, чтобы мышцы запоминали движения, чтобы глаза посылали команды рукам, минуя мозг, который потребует времени для осмысления и принятия решения. Так разучивают пьесу на арфе. Вначале ты думаешь о струнах и нотах, но как только пальцы запомнят движения, ты о них забываешь.

Меч в моих руках совершал те движения, которые считал нужными.

— Действительно неплохо, — сказал принц Оррин.

Но когда ты начинаешь играть пьесу все быстрее и быстрее, в какой-то момент пальцы сбиваются. Что дальше? Они хотят знать. Что же будет дальше?

А дальше, очевидно, удар тяжелым мечом плашмя по голове. Так, по крайней мере, мне показалось. Я то ли выругался, то ли застонал, и кровь… словно все мои струны оборвались.

— Сдаешься? — Его голос донесся будто из глубины длинного тоннеля.

— Да пошел ты. — Красно от крови, и белые осколки, наверное, зуб.

— Последний шанс, Йорг, — сказал принц. Я ощущал холодную сталь его клинка на своей шее.

— Он сдается. — Все из того же тоннеля донесся голос Макина. — Сдается.

— Черта с два. — Небо и земля вновь начали занимать свои места. Появилось большое темное пятно, вероятно, это был принц Оррин.

— Сдаешься? — снова потребовал он. Холод на шее распространился теплом — потекла кровь из неглубокого пореза.

Я попробовал засмеяться.

— Принц Стрелы, ты уже пообещал, что не убьешь меня. Это не в твоих интересах. Так зачем мне сдаваться? — Я сплюнул. Когда ты появишься у моих границ с армией, тогда я и приму решение. — Принц с отвращением отвернулся. — Высокий перевал, — сказал я, — свободный проход позволяю. Ты это заслужил. Отправляйся к графу и донимай его своими нравоучениями. — Я попытался подняться, но упал. Макин помог мне встать на ноги. Мы наблюдали, как принц со своими рыцарями проезжал мимо. Его брат, принц Иган, наградил меня злобным взглядом. Оррин даже головы не повернул.

Мы наблюдали за ними, пока последняя лошадь не исчезла за ближайшим холмом.

— Нам нужно увеличить армию, — сказал я.

Сэра Макина можно назвать почти красивым рыцарем, достойным места в любой легенде: темные локоны, высокий и крепкий, темноглазый, латы всегда начищены до блеска, клинок острый. И только его полные мясистые губы и острый нос делают его объектом мечтаний горничных и служанок. Его губы слишком выразительные, а взгляд слишком орлиный. И во всем сэр Макин «почти». Почти благородный, почти честный. И только его дружба — по-настоящему, до конца.

7

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Прошло часа два после того, как мы расстались с принцем Стрелы, отправившимся к Высокому перевалу. Все это время мы ехали молча, но молчание было совсем не тем, что сопровождало нас в начале пути. Голова у меня болела так, что казнь на плахе могла сойти за лучшее лекарство. Любой идиот сказал бы, что я с радостью бы принял такое лекарство.

— Уя.

Ладно, не каждый идиот.

— Да, Мейкэл, уя. — Я посмотрел на него, с трудом разлепляя веки, стискивая зубы, чтобы унять пульсацию боли в голове.

Порой трудно было сказать, что старина Мейкэл слаб умом. Если у него чего-то в голове не хватало, то это не всегда было заметно. Долгое время он мог вести себя как вполне нормальный человек: выносливый, надежный, даже хитрый. А затем на него находило слабоумие: отвисала челюсть и текли слюни, морщился лоб, в глазах появлялась пустота. Мейкэл вернулся к братству через несколько недель после того, как мы одержали победу в Высокогорье. Одному богу известно, как он нас нашел. Но даже голуби всегда находят дорогу домой, хотя в их крошечных головках мозгов с горошину. Все то время, что я пытался превратить Логово в мой дом, он пребывал на конюшне — то конюху помогал, то навоз убирал. Я позаботился о том, чтобы Мейкэлу было где спать и что поесть. В конце концов, я убил его брата. Джемт не особенно баловал его братской любовью: бил частенько, свою работу на него сваливал. Но он всегда пекся, чтобы Мейкэлу было где спать и что поесть.

— Он тебя сильно поранил, Йорг, — сказал Мейкэл. Когда он говорил, вид у него всегда был глупый, и губы всегда были влажными и блестели. Я видел, как Макин нахмурился, а Роу и Грумлоу заключили пари.

— Да, Мейкэл, он меня сильно поранил.

Я не чувствовал за собой вины за то, что пырнул Джемта ножом. Ни на секунду. Но мне было обидно, что Мейкэл оказался настолько слабоумен, что даже ненависти ко мне не испытывал, поглощенный каким-то мороком, затуманившим его разум. Я подумал о часах, тикавших на моем запястье. Обо всех этих разумно придуманных колесиках внутри колесиков, вращающихся и вращаемых, непрерывно кусающихся зубцами, не оставляющих после себя ни единой крупинки, но попади внутрь тоненький человеческий волосок, и весь механизм остановится, разрушится, станет бесполезным. Мне хотелось знать, что и в какой момент попало в мозг Мейкэла. Что переломало колесики в его голове?

— Позови Макина, — приказал я.

Мейкэл натянул поводья, и серая остановилась. Я видел, как Роу мрачно нахмурился, он проиграл пари. Боль волнами катила ото лба к затылку, и от этого зеленые склоны гор омывались красным.

— Иногда мне кажется, что ты держишь его подле себя только ради того, чтобы осчастливить серую кобылу, — произнес Макин. Я не заметил, как он подъехал.

— Хочу, чтобы ты научил меня владеть мечом, — сказал я.

— Ты умеешь…

— Я тоже так думал, — перебил я его. — Но сейчас я хочу заняться этим всерьез. То, что случилось… — я тронул рукой голову, и мои пальцы окрасились красным, — не должно повториться.

— Ну, во всяком случае, это королевское занятие, — сказал Макин. — Учит владеть собой. Припомни, сколько раз ты брал в руки меч с тех пор, как мы осели в Логове?

Я пожал плечами, будь моя воля, я б к нему вообще не прикасался. Зубы заскрежетали от новой волны боли.

Макин усмехнулся:

— Мне говорили, ты не пропустил ни одной служанки в замке, неустанно занимался производством бастардов.

«Хорошо быть королем. За исключением тех случаев, когда тебя бьют по голове мечом».

— Я трудился над увеличением народонаселения, — сказал я. — Заботился о его количестве и качестве. — Я хлопнул рукой по голове. — А, черт, как надоела. — Есть боль, к которой можно приспособиться и не замечать, но только не головную, она проникает в самый источник жизни.

Макин продолжал улыбаться. Похоже, его радовало мое жалкое состояние.

Он запустил руку в свою седельную сумку, откуда-то из самой глубины извлек тугой кожаный узелок и бросил его мне. Я едва сумел поймать. В глазах двоилось.

— Это гвоздика, — сказал Макин.

— Какой запасливый сэр Макин.

Можно продать отличную лошадь за хорошие деньги, но даже их не хватит на горсть этой редкой пряности. Отличное средство от боли. Но если перебрать, умрешь, только смерть будет сладкой, будто подхватили теплые воды реки и понесли вдаль. Я принялся было развязывать узелок.

— Забери назад, — я бросил узелок назад Макину.

Только начни, и заработаешь привычку. Головная боль превратилась в моего врага, и борьба с ним уже началась.

Мы продолжали ехать по тропе вперед. Я напитывал мозг старыми ядами, выжатыми из ненависти к графу Ренару. После его смерти я ими практически не пользовался. Пульсирующая боль от сломанного зуба превратилась в слабое покалывание.

Райк на своем коне, похожем на монстра, поравнялся со мной и какое-то время ехал рядом. Возможно, Макин радовался тому, что мне надрали задницу, а вот Райк решил, что наконец-то пришло его счастливое время.

— Райк, ты знаешь, почему я тебя до сих пор не прогнал с глаз долой? — спросил я.

— Почему?

— Потому что ты отражаешь все худшее, что есть во мне. — И снова я заскрежетал зубами. — Черт. — С трудом их разжал. — Я не из тех, у кого за одним плечом ангел, за другим — демон. У меня за каждым плечом по демону. И ты похож на самого отвратительного, как если бы я утратил свое обаяние и внешнюю привлекательность. — Я понимал, что несу околесицу, и попытался усмехнуться.

— Не слушай его, Райк, — раздался голос Макина. Я не заметил, как он подъехал.

— Мой отец был прав, Макин, — сказал я. — Прав, что за сына и жену потребовал у брата деньги. Он бы потерял половину своей армии только по дороге к Логову.

Макин нахмурился и снова протянул мне узелок с гвоздикой.

— На вот, возьми.

— Мой отец знал, что такое жертвоприношение. Корион тоже знал. На эту дорогу он меня и направил. Правильную дорогу. Просто не хочу, чтобы меня подталкивали.

Я практически не видел Макина, от боли веки не размыкались.

Макин покачал головой.

— За некоторые преступления нужно отвечать. Корион пытался призвать тебя к ответу. Я прошел три страны, чтобы найти тех, кто убил мою девочку. — В его голосе слышалась тревога.

— Идиот, — одеревенелые губы с трудом выговорили слово.

— Йорг, — тихо произнес Макин. — Ты плачешь. Да возьми ты эту чертову гвоздику.

— Нам нужно увеличить армию. — Все окутал мрак, и мне показалось, что я падаю. Затем последовал удар о землю.

8

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Я проснулся в какой-то полутемной комнате. Назойливо жужжала муха. Кого-то где-то рвало. Свет пробивался сквозь трещины в штукатурке и сквозь покосившиеся ставни. Крестьянская хижина. Звуки рвоты сменились приглушенным плачем. Плакал ребенок.

Я сел. Тонкое одеяло сползло. Солома кололась. Голова больше не болела. Зуб ломило ужасно, но эта боль не шла ни в какое сравнение с головной. Я попытался нашарить рукой меч и не нашел. Было что-то магическое в исчезновении головной боли. Так исчезает радость, и тебе становится жаль, что радостью не наполнено каждое мгновение жизни. Конечно, это была не обычная головная боль. Старина Йорги получил по мозгам. Однажды я уже видел такое, когда брат Гейнс упал с лошади и ударился головой. Целых два дня он был идиотом похуже Мейкэла. И спрашивал по тысяче раз на дню: «Я что, с лошади упал?» Он то принимался плакать, то смеялся. Мы, люди, такие хрупкие, легко ломаемся.

Я поднялся и обнаружил, что стою на ногах весьма неуверенно. Дверь открылась, и, загораживая свет, в проеме возник силуэт женщины.

— Я принесла вам суп, — сказала женщина.

Я взял миску и снова сел.

— Пахнет вкусно.

И в знак подтверждения в животе заурчало.

— Твой друг Макин… он принес двух кроликов для супа, — пояснила женщина. — У нас не было мяса с тех самых пор, как забрали свиней.

Я поднес миску к губам — никаких ложек здесь не было — обжигаясь и нимало о том не заботясь, начал пить. Женщина вышла. Вначале я просто делал маленькие глотки, наблюдая, как в полосах света, пробивавшегося сквозь ставни, танцует пыль. Потом принялся жевать мясо, грызть хрящики, всасывать жир. Хорошо есть с пустой головой.

Наконец я снова поднялся на ноги, на этот раз более уверенно. Я похлопал себя по бедрам: старый кинжал на месте, в сумке на поясе что-то твердое — мешочек Макина с гвоздикой. В поисках меча я оглядел хижину и направился к двери.

Солнечный свет мне показался слишком ярким, холодный ветер ударил в лицо едким запахом гари. Я потянулся и заморгал, снимая напряжение. Неподалеку от хижины виднелись остатки хозяйственных построек: два сарая с разрушенными стенами и почерневшими балками, поваленные заборы и загоны для скота, вытоптанные, по всей видимости, тяжелой лошадью. Под крышей ближайшей постройки спиной ко мне сидела женщина.

Мой мочевой пузырь взвыл от необходимости опорожниться. Я свернул за хижину. Казалось, горячая струя никогда не иссякнет.

«Боже правый, неужели я проспал целую неделю?»

Один мудрец когда-то сказал: «Не гадьте там, где едите». Кажется, это был Аристотель. Братья с большой дороги этому правилу следуют неукоснительно. Справляй нужду, где хочешь, и двигайся дальше, оставляя все свое дерьмо позади. В замке у меня была уборная. Которая, честно говоря, представляла из себя обычную дырку, куда справлялась нужда. В замке ты гадишь там, где ешь, и вынужден думать, какое дерьмо стоит ворошить, а какое нет. Это я понял за три месяца сидения на королевском троне.

Наконец струя иссякла. Копил, вероятно, не менее недели. И сразу же я почувствовал облегчение. Хорошо. Я широко зевнул. На север простиралась равнина, острые пики Маттеракса целились в небо на юге. Черт возьми, мы где-то у границы Высокогорья или даже покинули его пределы. Я еще раз потянулся и неспешно направился к женщине.

— Это дело рук моих людей? — спросил я, нахмурился и оглядел окрестности. — И где, черт побери, они сейчас?

Женщина повернулась: лицо изнуренное, в глазах тревога.

— Это солдаты из Анкрата. — На руках она держала девочку с бледным болезненным лицом. На вид девочке было лет шесть-семь.

— Из Анкрата? — Я вздернул бровь, не отрывая взгляда от девочки. — Граница близко?

— Пять миль, — ответила женщина. — Они сказали, что мы не имеем права здесь жить, что эта земля аннексирована. И они все подожгли.

«Земля аннексирована», — зазвенело у меня в голове. Пограничные споры. На старых картах эти места обозначены как земли, принадлежащие лорду Носсару.

Я уловил кислый запах блевотины в утреннем воздухе. К волосам девочки прилип кроваво-черный сгусток.

— Они убили твоего мужа? — спросил я и удивился самому себе. Такие вещи меня никогда не заботили. Вероятно, все дело в моем состоянии.

— Они убили нашего сына, — ответила женщина, глядя куда-то мимо обгорелых стропил, мимо меня, в пространство за пределами холодного синего неба. — Дейви едва не задохнулся от дыма, он выбежал, кричал, ничего перед собой не видел от страха и рези в глазах. Он слишком близко подбежал к солдату. Тот взмахнул мечом — и все, его больше нет, словно вьюнок срубил, путавшийся под ногами. Все кишки наружу… — Женщина заморгала и опустила глаза на девочку. — А Дейви все продолжал кричать и никак не мог остановиться. И тогда другой солдат выпустил стрелу прямо ему в горло.

— А твой муж? — Я не спрашивал ее о сыне. Я не хотел слышать ее рассказ. Девочка смотрела на меня без любопытства, без надежды.

— Не знаю. — Голос у женщины сделался бесцветным. Так бывает, когда все чувства перегорают. — Он не подошел к Дейви, не помог ему, слишком испугался, что солдаты убьют и его. — Девочка закашляла, издав влажный хлюпающий звук. — Сейчас он все время плачет и смотрит в землю.

— А что с девочкой? — Я проклинал свою ушибленную голову — не успевал подумать, как вопросы сами срывались с языка.

— Болеет, — ответила женщина. — Что-то с желудком. Но я думаю, что-то плохое у нее в крови. Отравилась, наверное. — Она притянула девочку к себе. — Тебе больно, Джени?

— Да, — прошелестела девочка.

— Сильно или чуть-чуть?

— Сильно, — снова едва слышный шелест.

Зачем задавать вопросы, если сделать ничего нельзя?

— Он правильно сделал, — сказал я. — Твой муж. Иногда лучше не вмешиваться. Выждать удобного случая. — Тернии, когда нужно было, сдерживали меня и заставляли принять верное решение. — Он правильно сделал. — Слова прозвучали бы справедливо до того, как я упал с лошади, но сейчас, среди обгоревших стен, показались пустыми. Удар головой о землю выбивает из человека способность здраво рассуждать.

На лугу показались всадники. Двое мужчин и три лошади. Не спеша ехали Макин и Райк.

— Рады видеть тебя на ногах, Йорг, — вместо приветствия сказал, усмехаясь, Макин. Райк лишь насупил брови. — Вижу, здешние хозяева, Сара и Мартен, заботились о тебе как надо. — В этом был весь Макин: он умел располагать к себе людей, помнил их имена, доброжелательностью умел добиваться своего.

— Ты Сара? — спросил я. В конце концов, я считал этих людей своими подданными. — А это маленькая Джени? — На мгновение перед глазами промелькнула другая Джейн, чьи останки гниют под тяжелым надгробным камнем. Когда-то Джейн сказала мне, что я должен быть более благоразумным. Более благоразумным, если хочу победить. Возможно, мне во всем следует быть более благоразумным.

— Занеси девочку в хижину, — сказал я. — Холодно здесь. — Меня охватило смутное чувство вины за то, что я помочился на жалкие четыре стены, которые у нее остались.

Сара встала и пошла с девочкой на руках к хижине.

— Что, Макин, бросил меня умирать? — спросил я. — Где все остальные?

— Стоят лагерем в миле отсюда, — он кивнул на север. — Смотрят, нет ли еще каких отрядов, желающих вторгнуться на эти земли.

Нелепо думать, что за этими набегами стоит добродушный старый Носсар. Такое предположение омрачает приятные воспоминания. Я помнил его сидящим в пиршественном зале за столом и сосредоточенно изучающим разложенные на нем карты, выцветшие от времени. Ильмская крепость, и Носсар в своем дубовом кресле с седой бородой и добрыми глазами. Мы с Уиллом играли в том зале, когда были примерно того же возраста, что и дочь Сары. Носсар и прочерченные его рукой границы на карте. Мрачный разговор о «его мальчиках», дающих убежище мальчикам Ренара.

— Ты готов ехать? — спросил Макин.

— Сгораю от нетерпения. — Я подошел к своему коню. Конюх звал его Брейт, и я не видел причины менять имя. Крепкий и выносливый, но не сравнится с Герродом, которого я потерял под Геллетом. Я порылся в седельной сумке, кое-что выудил оттуда и пошел вслед за Сарой к хижине.

Вначале я не сразу привык к свету после полумрака хижины, а теперь мои глаза не сразу адаптировались к полутьме. В хижине отвратительно воняло. Я, когда проснулся, этого не заметил, но сейчас вонь прямо-таки в нос ударила. Застарелая блевотина, пот, навоз. Я верил принцу Стрелы, когда он говорил, что будет защищать людей и даст им покой. Я верил Джейн, когда она говорила, что мне не хватает благоразумия, чтобы управлять своей судьбой. Я всему этому верил.

Всему, кроме того, что это имеет для меня какое-то значение.

Я присел на корточки перед женщиной.

— Новый король не защитил вас?

— Король? — равнодушно повторила женщина, желая, чтобы я поскорее ушел.

— Привет, Джени, — я перенес внимание на девочку, желая завоевать хотя бы ее расположение. — Ты видела, какого огромного и страшного человека я привел показать тебе?

Губы девочки дернулись и вытянулись в жалкое подобие улыбки.

— Чего хочет маленькая Джени? — спросил я, не понимая, что я вообще делаю в вонючей хижине, сидя на корточках перед крестьянкой и ее ребенком. Может быть, пытаюсь что-то доказать принцу Стрелы? Может быть, это последствия удара головой о землю? Может быть, когда-то в раннем детстве Мейкэл сильно ударился головой, и этот удар всю жизнь напоминает ему о себе?

— Хочу, чтобы Дейви вернулся. — Девочка была неестественно застывшей, шевелились только ее губы. И глаза.

— А кем ты хочешь быть? — Я вспомнил свое детство. Я хотел превратиться в крылатую смерть и терзать мир до тех пор, пока он не даст то, что принадлежит мне.

— Принцессой, — прошептала девочка, потом помолчала и добавила: — Или русалкой.

— Я ей рассказываю сказки, сэр, — пояснила женщина, ее голос звучал испуганно, срываясь в отчаяние. Вероятно, она никак не могла понять, что еще я намерен у них отнять. — Те, что я слышала когда-то от моей бабушки. Они передаются в нашей семье из поколения в поколение. — Женщина погладила девочку по головке. — Я рассказываю ей сказки, чтобы отвлечь, чтобы она на время забыла о боли. Думала о всяком несбыточном. Она даже не очень-то понимает, кто такие русалки.

Я прикусил язык. Три неосуществимые просьбы — три желания. Я воспринял их как король, который с короной на голове сидит на троне, которого вместе с его золотом в сокровищницах охраняют крепостные стены и армия. А девочка хотела вернуть брата, она хотела быть принцессой или русалкой. И скоро смерть вырвет ее из рук плачущей матери, чтобы заточить в холодной могиле и превратить в прах. И вся королевская конница, и вся королевская рать здесь бессильны. Я легким движением едва коснулся лба Джени. Смерть вошла в нее уже достаточно глубоко, и мне не нужно было расширять ее пространство. Но я коснулся лба девочки пальцами, чтобы почувствовать пульсацию смерти, почувствовать, как она поглощает жизнь ребенка. И некромантия во мне сразу откликнулась на это прикосновение: произошло соединение — ее дыхание судорожно затрепетало в моем.

— Ты готов ехать, Йорг?

— Да. — Секунда, и я уже был в седле.

Мы медленно тронулись.

— Брат Йорг, у тебя осталась гвоздика? — спросил Макин.

Я похлопал себя по поясной сумке.

— Ничего не осталось, все истратил, чтобы унять эту чертову боль.

Макин округлил глаза и оглянулся на разрушенное крестьянское хозяйство.

— Господи Иисусе, там было достаточно… — тихие звуки цимбал оборвали его на полуслове. Клацанье тарелок, жужжание механизмов, топанье и слабый детский смех.

— Йорг, ты там еще кое-что оставил? — спросил Макин.

— Красный Кент был прав, — ответил я. — Проклятая вещица. Дьявол. Пусть все зло от него падет на голову крестьян, нам от этого только лучше будет, не так ли?

На равнине ветер больно бил по глазам.

Райк натянул поводья и развернул коня, намереваясь вернуться.

— Не смей, — остановил я его.

И он не посмел.

В эту ночь спалось плохо. Возможно, три месяца в Логове разнежили мое тело. Спалось плохо, забытье сна и вовсе не наступало. Я лежал в темной комнате, вонявшей блевотиной и хлевом, и не видел ничего, кроме ее глаз — глаз девочки. И ничего не слышал, кроме «тик-тик-тик» моих часов на запястье и «хра-хра-хра» ее дыхания, жаркого, сухого и быстрого. Бесконечно долго я лежал с «тик-тик», «хра-хра» и болезненным блеском ее глаз.

Мы лежали, и теплая река несла нас, воды ее терпко пахли гвоздикой.

«Тик-хра, тик-хра, тик-хра».

Я проснулся, резко вскрикнув.

— Что? — сонно и глухо пробормотал кто-то в темноте. Возможно, Кент, с головой укутавшийся одеялами.

— Ничего, — ответил я, не до конца освободившись от морока сна. — Показалось, часы остановились.

Но дело было не в часах.

В серых сумерках возникло растянутое зевком лицо Макина, лежавшего рядом со мной. Он сплюнул и почесал спину.

— Господи Иисусе, как все болит, — сказал он и сонными глазами посмотрел на меня. — И щепотки гвоздики не осталось?

— Сегодня ночью девочка умерла, — сказал я. — Легко умерла, не мучилась.

Макин поджал свои толстые губы и ничего не сказал. Возможно, вспомнил своего ребенка, умершего много лет назад. Он даже не спросил, откуда мне это известно.

Казалось, прожитые годы не давят на брата Мейкэла своей тяжестью, словно его неспособность вести им счет защищает его. Он смотрит на мир серыми спокойными глазами, вдыхает его широкой грудью, пробует на ощупь крепкими руками. Брат Грумлоу стрижет его коротко, сзади оставляет косичку и бороду сбривает начисто, обнажая острые скулы. Если не предупредить, что в голове у Мейкэла пусто, вы примите брата Мейкэла за одного из ловких мошенников среди братьев. Хотя в бою его руки действительно приобретают ловкость и подвижность, и его можно счесть полноценным, но потом шум боя стихает, мертвые остаются лежать на земле, а Мейкэл бродит по полю и плачет.

9

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

На Высокогорье были и равнины, правда, немного и все больше каменистые, и количество камней росло, как только крестьяне начинали пахать землю. За три месяца моей бытности королем я не выезжал за пределы Высокогорья. И только сейчас, оказавшись на дороге, ведущей на север к Химрифту, я увидел окраины своего королевства, граничившего с Анкратом и Топями Кена.

Мы покинули разрушенное крестьянское поселение, Мартена и Сару, чьи имена врезались отныне в мою память, их мертвую дочь Джени, чье дыхание остановилось весенней ночью, когда мы не успели отъехать и на двадцать миль. Мы двигались к пограничной территории, куда братья имели обыкновение стремиться и где возможностей для них было с избытком. Глубина, на которую всякого рода головорезы могут проникнуть на территорию королевства, есть мера его слабости. Тертаны имели слабые границы, а Топи Кена и того слабее. Чего нельзя было сказать об Анкрате. О его границы можно было зубы сломать.

— Почему остановились? — спросил Макин.

Дорога разветвлялась. Не обозначенная на карте грязная дорога глубокой рытвиной уходила к холмам, туда, где границами сталкивались Анкрат, Топи и Высокогорье. Ветер гнал волны по высокой траве. На пограничье трех стран растительность буйная. Кровь отлично удобряет почву.

— А, развилка. Что ж, выберем ту дорогу, что не ведет в Анкрат, — сказал Макин.

Я закрыл глаза.

— Ты слышишь, Макин?

— Что?

— Послушай, — сказал я.

— Да что послушать? — повернулся он ко мне. — Птицы, что ли?

— Более суровые звуки.

— Комары? — Макин нахмурился.

— Даже Бог их слышит, — сказал я. — А ты не слышишь?

Он заехал мне за спину.

— Колокол?

— Да, колокол в Джессопе. Там с миазмами болот поднимаются мертвецы. Звук такой густой, он расползается над топями на целые мили, — сказал я.

Когда-то этот колокол звал меня домой. Этот же колокол оповестил меня о скором появлении на свет моего брата, который развивался и рос в животе чужой женщины, надевшей платье королевы. Платье из шелка и кружев. И сейчас он напомнил мне о словах принца Стрелы, которые его меч практически выбил из моей головы. Мой маленький брат появился на свет, и те игрушки, которые мой отец положил ему в колыбель, были претензией на мое наследство.

— Мы поедем по этой дороге, — сказал я, свернув на грязную.

— Химрифт в другой стороне, — возразил Макин и внушительно добавил: — Я не спорю, просто не хочу, чтобы потом, когда мы все будем лежать на земле и истекать кровью, вы не говорили, что я не предупреждал.

Конечно же, Макин спорил, но у него был свой резон, и я не стал его останавливать.

Уже около часа мы ехали вдоль болот, источавших кисловатый запах гниения. Весна цвела на равнинах Анкрата и с трудом поднималась по склонам Высокогорья. Мы добрались до леса, ветки деревьев густо зеленели молодыми листочками, словно весна мановением волшебной палочки заставила раскрыться все почки разом. Я велел братьям свернуть с дороги и углубиться в лес. Если хочешь избежать нежелательной встречи, держись лесных тропок, особенно в Анкрате, если учесть, что я отнял у отца Лесной Дозор.

По-весеннему теплый ароматный воздух, которым невозможно надышаться, яркая зелень клейкой молодой листвы, пение дроздов и жаворонков… у Анкрата были свои преимущества перед Высокогорьем Ренара. Но за последнее время я научился ценить дикую красоту своего королевства: голые скалы, недоступные человеку горные пики и даже пронизывающий ветер, непрерывно дующий с востока на запад.

Грумлоу наклонился и что-то вытащил из волос юного Сима.

— Клещ, — сообщил он и с хрустом раздавил насекомое пальцами. Даже в раю, как вы помните, нашелся свой змей-искуситель.

Тропа становилась все уже, и телега начала застревать в кустах и цепляться колесами за валежник. Чертыхания Райка сделались более частыми и злобными и следовали за хлесткими ударами веток по лицу.

— Слишком высоко сидишь, Малыш Райки, — сказал я.

Подъехал Макин, за ним — Кент и Роу, оба похохатывали после брошенной Макином шутки.

— Ну что, придется скоро пешком топать? — Он пригнул голову, проезжая под низкой зеленой веткой.

Я остановился у ручья, через который был перекинут небольшой мост из плит на каменной основе. Мост, вероятно, успел состариться еще до рождества Христова. Я его помнил. Это был, пожалуй, самый дальний предел, куда я забирался в своих одиноких путешествиях до того, как покинул Высокий Замок навсегда.

— Лошадей оставим здесь, — сказал я. — Грумлоу, присмотри за ними, ты сегодня оказался самым зорким из братьев.

Зоркость была не единственным достоинством Грумлоу. Возможно, усы и придавали его лицу глуповатый вид, но кинжалами он владел как весьма разумный человек, у него в запасе всегда было достаточное количество.

Я подумал оставить у моста Гога и Горгота, особенно Горгота. Его не заметить было весьма трудно. Он впервые появился в Логове, когда я уже пару дней просидел на троне, и произвел настоящий переполох. Павел панику своим устрашающим видом, хотя был изранен, пока удерживал ворота замка. В один из базарных дней я приказал Коддину привести его в замок через западный двор. Разгорелся такой сыр-бор, будто двор забросали осиными гнездами. Одна бабенка закричала, схватилась за грудь и грохнулась наземь. Меня это насмешило. Но когда мне сказали, что она так больше и не встала… это все равно казалось мне забавным на тот момент. А сейчас я не видел в этом ничего смешного, вероятно, старею. Но, если не кривить душой перед истиной, упала она действительно смешно.

В итоге я взял с собой и Гога, и Горгота. Горгот незаменим в самых патовых ситуациях, а Гог способен в мгновение ока разжечь большой костер почище любого проворного поваренка.

Идти по лесу незамеченным не так уж сложно, если знаешь дорогу и не шарахаешься от каждого засохшего дерева, как от внезапно возникшего человека. Это особая порода одиночек, они не разносят слухи, и Райку не нужно их убивать.

Мы без особого груда углублялись в лес Анкрата, двигаясь по оленьей тропе. Даже крепкие королевства имеют свои бреши в наглухо закрытых границах.

— Подозрительно легко у нас получается разгуливать по территории Анкрата, — сказал Макин. — В мою бытность Коддину и его парням было бы несдобровать, если бы чужаки вот так вольготно разгуливали по лесам. — Макин покачал головой, хотя его ворчание по поводу слишком безопасной прогулки по чужой территории мне показалось нелепым.

— Армия твоего отца потеряла силу? — спросил Горгот, тяжелая поступь которого приминала молодую траву.

Я пожал плечами.

— Половина его армии томится на дне болота. Время от времени эти мертвецы стремятся выбраться из трясины. И не они одни. У меня при дворе был торговец, который рассказал о Затонувшем острове, опустившемся в царство Короля Мертвых. Со всеми его жителями. Стал прибежищем для мертвецов, болотных упырей, некромантов и всякой прочей нежити.

Макин перекрестился и прибавил шагу.

Мы продвигались без препятствий, лес был для нас хорошим укрытием и сносно кормил. Юный Сим ловко ловил кроликов, я камнями сбивал с веток зазевавшихся белок и вяхирей. Весной живность — легкая добыча, дичь слишком зачарована пробуждением жизни, теплом и ароматами земли и теряет бдительность, не замечает притаившегося в тени охотника.

Анкрат завораживает благодатью, и особенно в лесу, где день течет, как мед, и солнечный свет струится золотыми потоками сквозь густую листву.

Мы двигались цепью под треск дроздов и чириканье воробьев, пьянея от ароматов боярышника и дикого лука. И я забылся, я вернулся в детство. В памяти всплыла та ночь, когда Уильям лежал больной, мама плакала, а придворные рыцари не поворачивали в мою сторону суровых лиц. Я вспомнил, как шептал молитвы в темной церкви, когда все святые отцы уже спали в своих постелях, какие давал обещания. Тогда я не угрожал и даже не торговался с Богом. Затем я на цыпочках вернулся в нашу комнату, забрался на кровать, на которой лежал Уильям, и обнял его. Монах успел напоить его какой-то горькой микстурой и пустить дурную кровь, сделав надрез на ноге. Мама натерла ему грудь медом и луком. Не знаю, насколько это помогло, но, по крайней мере, дышать он стал полегче. Я лежал, обняв Уильяма, и прислушивался к звукам ночи: сухое хриплое дыхание младшего брата, похрапывание нашего пса Джастиса, спавшего у дверей, позвякивание вязальных спиц служанок в зале, слишком пронзительные крики летучих мышей в безлунной темноте за окнами Высокого Замка.

— О чем задумался, брат Йорг?

Я тряхнул головой, возвращая себя в реальность.

— Мои мысли и ломаного гроша не стоят. — Я был и остался глупым ребенком.

Иногда мне хотелось вырвать всю память с корнем и растоптать ее ногами. Если бы можно было острым ножом вырезать мою слабость тех дней, я бы ее вырезал, оставив только твердь усвоенных уроков жизни.

Лес мы прошли без проблем и наконец увидели Высокий Замок, стоявший на голом пространстве распаханной под посевы земли — очень выгодно: земля и кормит, и обеспечивает хороший обзор, врагов видно издалека.

Я привалился плечом к массивному буку — последнему гиганту на границе между лесом и полями, что зеленели ростками не то моркови, не то капусты. Поля тянулись в обе стороны на сколько хватало глаз. Наблюдало за нами одно-единственное огородное пугало.

— Дальше пойду один, — сообщил я и начал снимать нагрудник.

— Куда пойдешь? — спросил Макин. — Тебе туда нельзя, Йорг. Из нас никому туда нельзя. Да и зачем? С какой целью ты туда пойдешь?

— У человека есть право время от времени навещать своих ближайших родственников, брат Макин, — ответил я.

Я снял наручи доспеха, нагрудник и, наконец, латный воротник. Мне нравилось носить железный воротник, пару раз он сохранил мою голову на плечах. Но там, куда я направлялся, доспехи не могут защитить. Я отстегнул ножны.

— Кент, оставляю тебе на хранение. — Кент округлил глаза, будто не знал, что вожак привязывает к себе своих людей доверием.

— Такой меч… сэр Макин…

— Я отдаю его тебе, — перебил я Кента.

— Йорг, не стоит расставаться с мечом, — сказал Мейкэл, глядя на меня недоуменными глазами.

Стоявший у него за спиной Сим молча наблюдал за мной, разворачивая гусли. Он, по крайней мере, уже начал готовиться к ожиданию и знал, чем занять себя. Невидимым движением фокусника я продемонстрировал кинжал, этому трюку научил меня Грумлоу.

— В этом деле он меня защитит, брат Мейкэл. Дайте мне два дня, — сказал я. — Если я к концу второго дня не вернусь, пошлите Райка разнести замок в пух и прах.

Кивнув головой, я оставил братьев наблюдать, как растет морковка. А может быть, капуста.

По кромке леса я направился к Римской дороге. Говорят, если идти по этой дороге, никуда не сворачивая, она приведет прямо к Папскому дворцу. Но меня это направление мало интересовало.

Поодаль от Римской дороги, практически поглощенное лесом, находилось кладбище, о существовании которого уже мало кто помнил. Ребенком я частенько бродил по этому кладбищу среди обветшалых надгробий и усыпальниц, заросших мхом и густо опутанных плющом, треснувших под натиском мощных корней деревьев. Затерянный город мертвых. В старых пыльных книгах он значился как Пер-Шез. Надписи на надгробиях ничего не значили для меня: «Возлюбленной, 1845»; «Безвременно ушедшему, 1710»; «Мое сердце навсегда осталось с тобой, 1908». Надписи едва читались. Все это было так давно, что даже даты теряли всякий смысл.

Вырезанные из камня буквы были приклеены прозрачной смолой, словно стеклом. Мне потребовалось несколько лет, чтобы заметить их. Непогода давно сделала свое пагубное дело, и даже молоток в руки брать не нужно было, чтобы их разбить. Зодчие в течение веков оберегали эти старые надгробия как нечто драгоценное.

Не углубляясь в лес, я шел мимо упавших надгробных камней, ближе к дороге местами их и вовсе не было. К западу от кладбища стоял крестьянский дом, полностью выстроенный из надгробных камней, хранивших полустертые надписи. Дом, построенный из историй жизней, канувших в Лету, чтобы стать кровом для безграмотных крестьян, не способных их прочитать.

Я нашел ее у края дороги — в волосах осыпавшиеся с дерева розовые лепестки. Течение лет смыло черты ее лица. Но красота осталась: четко очерченные скулы, нежная грация юного тела с едва обозначившейся девичьей грудью, тронутой крапинками лишайника. Не нужно было выбивать на надгробии длинных стихов, повествующих о ее короткой жизни. Здесь я похоронил своего ребенка. Ясно без слов. Она умерла зимой, дочь богатого человека, который отдал бы все свое богатство и даже больше, чтобы купить для нее все ее непрожитые весны.

Впервые я увидел ее осенью — девочку из камня, бегущую за каменной собакой. Было это много лет назад, листвы в тот год нападало столько, что засыпало собаку. Пока я стоял и рассматривал ее, люди спешили по дороге, гонимые пронизывающим ветром. Некоторые на мгновение останавливались, гадая, куда она бежит, и шли дальше, сгорбившись под дождем. Они уходили. А я стоял и смотрел на нее. Возможно, уходившие задумывались, за чем они бегут. Она — за собакой. Маленьким терьером, вытесанным из камня, потерявшимся той осенью в мокрой желтой листве. Бег длиною в столетие, видевший смерть всех, кто ее любил, всех, кто знал имя терьера. Бег, помнящий, как остыли руки, которые прикасались к этой девочке, и как угасли жизни, которые существовали в мире вместе с ней.

Зимой с первым снегом я пришел на свидание к своей бегущей девочке. Возможно, моей первой любви. Я смотрел на нее, а снег падал, кружились снежинки, казалось, я слышал их хрустальный перезвон. Зимой сумерки сгущались рано, ветер, завывая, гулял по диким просторам, закручивал вихри на Римской дороге, со свистом разбивал ледяную стружку о камни. Мороз серебристым инеем украсил ее платье, но никто, кроме меня, этого не видел. Прошло несколько лет, и вот я снова здесь, а она по-прежнему ждет наступления весны. Ее окружали надгробные плиты лордов и знатных дам. Поэтов и бардов. Но сейчас на этом кладбище хоронили слуг. Достаточно близко от Высокого Замка, чтобы чрезмерно сентиментальным дамам было удобно приходить сюда и оплакивать своих кормилиц, и достаточно далеко, чтобы они могли поставить это себе в заслугу. Вокруг моей девочки, бегущей навстречу весне, хоронили старых слуг и преданных собак. Сюда придворные дамы несли надушенные игрушки, чтобы прекратить нежелательные им пересуды. А однажды шестилетний мальчик притащил что-то мокрое и окоченевшее, похожее на труп волка.

— Здравствуй, Йорг.

Я обернулся. Между старых надгробий медленно шла Катрин. Солнце, таинственно поблескивая, рассыпалось золотом и путалось в ее волосах.

10

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

«Здравствуй, Йорг». И это все, что она мне сказала? Катрин, которую я встретил среди могильных плит в Реннатском лесу. «Здравствуй, Йорг», — и только?

Я пытаюсь пробудиться. Может быть, я всю жизнь только и делаю, что пытаюсь пробудиться. Я барахтаюсь в сумятице, тону. И где-то там, наверху, проблески света и воздух, который мне хочется наконец вдохнуть полной грудью.

Я едва знаком с Катрин, но хочу ее с какой-то безудержной яростью. Это похоже на болезнь, это сравнимо с невыносимой жаждой. Так Парис желал Елену. Так и я опрокинут навзничь этим нестерпимым желанием.

У меня перед глазами ее лицо, она идет между могильными плитами, и свет на ее лице сменяется тенью, тени падают от Высокого Замка, от деревьев. Я завидую этим солнечным бликам, беспрепятственно скользящим по ее волосам, по щекам, по телу. Я помнил все. Даже ее дыхание. В жаркой кухне Дрейна крошечную капельку пота, которая скатилась вниз по ее шее. Я убивал мужчин и тут же забывал их. Зачем помнить загубленные души. Но капелька ее пота сияла у меня перед глазами бриллиантом.

«Здравствуй, Йорг». И все умные слова вылетели у меня из головы. И вновь я почувствовал себя четырнадцатилетним мальчишкой, а вовсе не мужчиной. Я хотел ее вопреки здравому смыслу. Мне нужно было обладать ею, поглощать ее, поклоняться ей, терзать и мучить. Но это были лишь мои желания — несбыточные. Она — живой человек, девушка, но она стоит у дверей в мое прошлое, и я не могу туда вернуться… и она не может оттуда выйти и принести с собой аромат и вкус утраченного тепла. Это причиняет боль, которую невозможно терпеть. Боль сожжет нас в пепел.

Она приходит ко мне во снах. Я вижу ее на фоне гор. Высоких, покрытых снегом, холодных и белых, недоступных. Я взбираюсь на одну из вершин и выкрикиваю ее имя: «Катрин!» — ветер подхватывает и уносит его. Уносит и меня в пустоту, где остро ощущается невосполнимая потеря.

«Здравствуй, Йорг».

Что-то колющее обожгло меня. Я потер щеку — кровь; глубокий порез. Все тело пронзили иглы и булавки. Настоящие иглы и настоящие булавки. Я кричу, и, подобно набухшим почкам на ветках деревьев, изнутри мою плоть прорывают шипы, они растут из костей. Животные, пронзенные штырями, как экспонаты в доме чучельника. Крыса, горностай, хорек, лисица, собака… ребенок. Слабый. Смотрит на меня.

И снова я кричу и лечу в темноту. Ночь, и только шепот, напоминающий, что это ночь. Шепот, как монотонное пение, которое становится все громче и громче.

Топология, тавтология, трепка, терзание, толкание, туго натянутый, напряженный, взятый, поглощение… брать… что он хочет взять?

Кто-то неловко хватает меня за руку, слишком неловко, хочет снять часы. Быстрым движением я ловлю запястье — какое-то невероятно толстое и крепкое. Большим пальцем давлю на точку. Лундист показал мне ее в книге.

— А-а-а! — вопит Райк. — Пакс!

Я резко сел и шумно вдохнул, разгоняя кошмар, клубившийся в моей голове. Топология, тавтология, трепка… бессмысленные слова продолжают трещать в мозгу.

— Райк! — Брат Райк навис надо мной, закрывая собой слишком яркое солнце.

Он ухмыльнулся и подался назад:

— Пакс.

«Пакс». Жаргон братьев с большой дороги: «Все ради мира и покоя». Так можно было оправдать любое преступление, за которым тебя застукали. Иногда мне хотелось, чтобы это слово было написано у меня на лбу.

— Где мы, черт возьми? В аду, что ли? — проворчал я. Внутри пустота откуда-то из живота расползалась по всему телу.

— Именно там, — сказал подошедший Красный Кент.

Я посмотрел на свою руку. Вся в песке. Песок повсюду.

— В пустыне?

Два ногтя на моей правой руке были сорваны. Полностью. Боль адская. На остальных пальцах ногти раскрошены. Тело в синяках.

Из-за одиноко растущего куста терновника появился Гог, он приближался медленно и робко, словно я мог укусить.

— Я… — Моя голова была вся в песке. — Я был с Катрин…

— И что потом? — Откуда-то из-за спины раздался голос Макина.

— Я… — Ничего. Силюсь вспомнить. И снова — ничего. Будто малыш Йорги слишком опьянел от возбуждающего воздуха весны, и вдруг из тени деревьев — камень, сбил его с ветки.

Я помнил шипы. Все еще ощущал зуд и боль. Я поднял руки. Никаких ран, только кожа красная, как у Кента, словно в подтверждение его прозвища — Красный, и покрыта какой-то паршой. Я повернул голову в ту сторону, откуда донесся голос Макина. И он тоже был покрыт какой-то сыпью. А его лошадь, которую он держал под уздцы, выглядела еще хуже своего хозяина — вокруг морды вязкая тягучая слизь, на языке волдыри.

— Думаю, это плохое место, чтобы здесь оставаться. — Я потянулся за кинжалом, но кинжала не было. — Что мы здесь делаем?

— Приехали повидаться с человеком по имени Лунтар, — сказал Макин. — Алхимик с Внешнего Востока. Он живет здесь.

— И что это за место?

— Тар.

Я знал это географическое название. На карте оно лепилось к краю пастбищ Тертанов. Но саму территорию закрывало пятно прижога. И вполне возможно, что возникло оно не случайно.

— Ядовитая земля, — сказал Макин. — Некоторые называют ее обетованной.

Много столетий назад здесь сияло Солнце Зодчих. «Обетованная» означало, что придет день, и эта земля вновь будет процветать.

Я погрузил пальцы, кроме тех, что были без ногтей, в песок, и почувствовал смерть. Я ощущал ее подушечками пальцев. Горячо. Смерть и огонь слились вместе.

— Он живет здесь? — спросил я. — И он не сгорел?

Макин нервно передернул плечами.

— Нет, не сгорел, — ответил он. Непросто было заставить Макина так нервно передергивать плечами.

Чувство пустоты нахлынуло, особенно терзали незаданные вопросы.

— И что, — продолжал я, — мы хотим от этого мага с востока?

Макин показал то, что он все это время хранил при себе.

— Вот это.

Шкатулка. Медная шкатулка с выдавленным узором терновой ветки, без замка и петель. Недостаточно большая, чтобы там могла поместиться отсеченная голова. Разве что сжатая в кулак кисть ребенка.

— Что в шкатулке? — Я не хотел этого знать.

Макин покачал головой.

— Йорг был не в себе, когда вернулся.

— Что в шкатулке?

— Лунтар спрятал в нее твое безумие. — Макин сунул шкатулку в седельную сумку. — Оно тебя убивало.

— Он спрятал в ней мою память? — недоверчиво спросил я. — Вы позволили ему отнять у меня память?!

— Ты умолял его сделать это, Йорг. — Макин старался не смотреть на меня. А Райк, напротив, пялился, не отрываясь.

— Дай мне ее. — Я бы протянул руку, но рука не хотела этого делать.

— Он не велел давать ее тебе, — ответил Макин с какой-то непонятной грустью. — Сказал, нужно дождаться определенного дня. Но если ты будешь настаивать, я ее тебе дам. — Макин начал остервенело кусать губы. — Но, Йорг, поверь мне, ты не хочешь вернуться в то состояние, в котором ты находился.

Я пожал плечами.

— Завтра отдашь. — Именно доверие укрепляет авторитет предводителя. Да и мои руки не хотели брать шкатулку. Они бы предпочли сгореть, но только не брать ее. — И где мой чертов кинжал?

Макин посмотрел куда-то за горизонт.

— Лучше забудь о нем.

Мы двигались вперед, ведя лошадей под уздцы. Мы снова были вместе, как в старые добрые времена. Путь лежал на восток, и когда поднимался ветер, песок впивался в лицо острыми иглами. Казалось, только Гогу и Горготу все нипочем. Гог держался сзади, как будто не хотел приближаться ко мне.

— Везде песок? — спросил я его, только чтобы поймать его взгляд. — И там, где живет Лунтар?

Гог покачал головой.

— Вокруг его хижины нет песка, трава растет. Черная трава. Острая, можно ноги порезать.

Мы шли на восток. Райк шел рядом со мной, то и дело поглядывая на меня. И смотрел он на меня как-то по-другому. Как будто мы стали равными.

Я смотрел себе под ноги и старался вспомнить. Я просверлил дырку в мозгу. «Здравствуй, Йорг», — сказала она… Память — это то, что мы есть. Моменты жизни и чувства, застывшие, как насекомые в янтаре, жемчужины, нанизанные на нити разума. Отнимите у человека его воспоминания, и вы отнимите у него все. А будете отнимать воспоминания частями — это равносильно тому, что будете вбивать гвозди человеку в голову. Я хотел бы вернуть то, что составляло суть меня. Я бы открыл шкатулку.

«Здравствуй, Йорг», — сказала она. Мы были у статуи девочки с собакой, у могилы, вокруг которой сентиментальные дамы и глупые дети хоронят своих домашних питомцев.

И дальше… ничего.

Давно я усвоил урок: если ты не можешь выйти к цели через главную дверь, найди черный ход. И я знаю обходную дорогу к кладбищу. Это не та тропка, которой я бы хотел воспользоваться, но все же я пойду по ней.

Когда я был маленьким, лет шести, моему отцу нанес визит герцог. Он приехал откуда-то с севера, человек с серебристо-белыми волосами и бородой, ложившейся на грудь. Аларик из Маладона. Герцог привез моей матери подарок, чудо из старого мира. Что-то блестящее двигалось и вращалось внутри стеклянного сосуда. Вначале рассмотреть мешали большие руки герцога, а затем чудо исчезло в глубоких складках платья матери. Я страшно хотел заполучить это нечто чудесное, что не успел рассмотреть и понять. Но этот подарок не был предназначен для маленьких принцев. Отец забрал его у матери и спрятал в своей сокровищнице, обрекая лежать в пыли и безвестности. Я узнал об этом, тихо прислушиваясь к разговорам.

Сокровищницу в Высоком Замке закрывала железная дверь с тремя засовами. Дверь эту сделали не Зодчие, а турецкие мастера — из темно-серого чугуна, и усыпана она была сотнями гвоздей с большими шляпками. Когда тебе шесть лет, то все закрытые двери представляют для тебя проблему. Эта же дверь представляла сразу несколько проблем.

Одно из моих первых воспоминаний: высокий парапет, наклон вперед, в бездну, где свистит ветер и хлещет дождь, и мой смех. И в следующее мгновение чьи-то руки оттаскивают меня назад.

Если ты тверд и непреклонен, никакие руки не смогут оттащить тебя назад. К своим шести годам я успел освоить не только Высокий Замок, но и его окрестности. Зодчие мало что оставили для честолюбивых покорителей вершин, но строители Анкрата и Дома Оров за столетия своей деятельности постарались оставить множество точек, которые в глазах ребенка могли сойти за вершину.

В королевской сокровищнице было одно-единственное высокое окно в совершенно гладкой стене на высоте ста футов от земли. Окно было слишком узкое, чтобы в него мог пролезть человек, да еще заколоченное досками, подогнанными так плотно, что змее не проскользнуть. В стене замка рядом с тронным залом отверстие вело к голове горгульи на внешней стене замка. И если дверь сокровищницы открывалась, то возникал сквозняк, и горгулья подавала голос. В тихие ясные дни горгулья жалобно стонала и кряхтела, а в ветреную погоду она громко выла. При сильном восточном ветре горгулья предупреждала, что в кладовой кухни забыли закрыть окно. Если такое случалось, поднималась суматоха, и кого-нибудь в назидание жестоко пороли. Без высокого узкого окна горгулья не имела бы голоса, и король никогда бы не узнал, что кто-то открыл дверь его сокровищницы.

Однажды в безлунную ночь я встал с постели. Уильям спал в своей детской кроватке. Меня никто не видел, кроме нашего огромного охотничьего пса по кличке Джастис. Он тихо заскулил, собираясь последовать за мной. Я приказал ему замолчать, вышел и перед его носом закрыл за собой дверь.

Доски выглядят крепкими, но, как и все, на что мы полагаемся в этой жизни, внутри они были трухлявыми. Гниль съела их. Достаточно приложить усилия, и поддадутся даже самые крепкие в центре.

В одну из ночей, когда моя няня спала, а трое стражников у стены спорили, кому достанется серебряная монета, найденная ими на ступеньках при смене караула, я спустился по веревке и ступил в сокровищницу своего отца. Смахнул труху с рубашки, стряхнул мелкие щепки с волос, расчехлил фонарь и поставил его на пол.

Награбленные сокровища Анкрата, свезенные сюда со всех уголков империи, лежали на каменных полках, вываливались из переполненных сундуков, грудились кучами. Рыцарские доспехи, мечи, золотые монеты в деревянных бочонках, какие-то механизмы, похожие на насекомых, — все это поблескивало в свете фонаря и наполняло воздух странным ароматом из смеси цитрусовых и металла. Я нашел то, за чем пожаловал сюда, рядом со шлемом, наполненным шестеренками и пеплом.

Подарок герцога меня не разочаровал. Под стеклянным куполом, который вовсе не был стеклянным, на диске из слоновой кости, который не был на самом деле из слоновой кости, стояла крошечная церковь, а вокруг нее такие же крошечные домики, и там была фигурка человечка, и еще одного. Я поднес загадочную вещицу поближе к фонарю и начал рассматривать, поворачивая ее то так, то эдак, и вдруг там внутри заклубились снежные вихри, они поднимались снизу такие густые, что вскоре сквозь них нельзя было ничего разглядеть. Я держал в руке полусферу, внутри которой бушевала метель. Я поставил полусферу на место, испугавшись, что могу ее сломать. И — чудо из чудес — метель начала стихать.

Сейчас это для меня уже не чудо. Я знаю добрую дюжину мастеров, которые могут сделать нечто подобное всего за несколько недель. Все из того же стекла и слоновой кости, не знаю, из чего они сделают снег, но древнее чудо исчезло, волшебство исчезает, когда тебе больше шести лет. Но в тот момент все это было настоящим чудом. Украденным чудом.

Я еще раз встряхнул полусферу, и снова поднялась метель, повергающая в хаос миниатюрный мир, и снова метель улеглась, воцарился прежний покой. Снова я потряс полусферу. Все это казалось неправильным. Буйство метели ничего не значило. Для чего же тогда вся ее разрушительная сила? Мужчина продолжал свой путь к церкви, а женщина продолжала ждать его у дверей дома. Я держал в руках весь мир, и как бы я его не сотрясал, заставляя части одного целого складываться в новые конфигурации, ничего не менялось. Мужчина никогда не дойдет до церкви.

Уже в шесть лет я знал о Войне Ста. На карте отца мои деревянные солдатики вели настоящие бои. Я видел, как через Высокие Ворота возвращались войска, потрепанные и окровавленные, одни женщины рыдали в тени, другие бросались к своим вернувшимся мужчинам. Я читал книги о сражениях, о наступлениях и отступлениях, о победах и поражениях. Если бы отец знал меня, он бы даже прикасаться к этим книгам не позволил. Я все это понимал и знал, что держу целый мир в своей правой руке. И это была не какая-нибудь игрушечная земля, игрушечная церковь и крошечные фигурки людей, сделанные руками древних. Это был мой мир. И никакие потрясения его не изменят. Мы можем вовлекать друг друга в невообразимые водовороты интриг, кровавые сражения, убивать, разрушать, восстанавливать, но как только туман рассеется, война будет продолжаться — неизменно, поджидая меня, моего брата, мою мать.

Если игру нельзя выиграть, измените саму игру. Это я прочитал в книге Кирка. Не раздумывая, я бросил полусферу через голову и разбил ее об пол. Из груды осколков я вытащил фигурку мужчины размером с пшеничное зернышко у меня между пальцами.

— Ты свободен, — сказал я и щелчком отбросил его в угол, чтобы он нашел свою дорогу домой, потому что у меня не было ответов на все вопросы тогда, не было их и сейчас.

Я покинул сокровищницу, ничего не взяв, едва выдержав подъем по веревке. Я чувствовал себя уставшим, но удовлетворенным. Сделанное казалось мне самым правильным поступком, и я был уверен, что все остальные подумают так же и не сочтут это за преступление. С ноющими руками, покрытый древесной трухой и царапинами, я взобрался на парапет.

— Что ты тут делаешь? — Огромная рука схватила меня за горло, и ноги повисли в воздухе. Оказалось, стражники не настолько, как я рассчитывал, увлеклись монетой, которую я им подбросил.

И очень скоро я уже стоял в тронном зале, где сонный паж зажигал факелы. Для ночного освещения никакого китового жира не было припасено, потрескивали смоляные факелы и оставляли на стенах черные пятна копоти.

Сэр Рейлли крепко держал меня за плечо, я чувствовал тяжесть его латной рукавицы. Мы в ожидании стояли в тронном зале и наблюдали за пляшущими тенями на стене. Наконец паж ушел.

— Я сожалею о своем поступке, — сказал я. Хотя вины за собой не чувствовал.

— Я тоже сожалею, Йорг, — мрачно произнес сэр Рейлли.

— Я больше не буду так делать, — сказал я, совершенно не собираясь выполнять обещание.

— Я знаю, — сказал сэр Рейлли почти нежно. — Но мы должны дождаться твоего отца, а он человек крутого нрава.

Мне показалось, мы прождали отца полночи, а когда, наконец, дверь с глухим грохотом распахнулась, я сильно вздрогнул, хотя давал себе зарок этого не делать. Мой отец в пурпурном облачении, в стальной короне на голове, без малейших следов сна на лице прошел к трону, сел и положил руки на подлокотники.

— Приведите Джастиса, — сказал он так громко, словно в тронном зале стояли не мы с сэром Рейлли, а собрался весь двор. — Приведите Джастиса, — повторил он, глядя на центральные двери зала.

— Я сожалею о своем поступке, — сказал я, на этот раз я действительно сожалел о том, что забрался в сокровищницу. — Могу…

— Джастиса! — заорал отец, не глядя на меня.

Дверь снова открылась, и на телеге, в которой обычно перевозили пленников в донжон или из него, привезли моего волкодава, моего и Уилла, прикованного за каждую ногу. Телегу толкал широкоплечий человек с мягким лицом, слуга по имени Инч, который когда-то сунул мне на празднике сахарную витушку.

Я дернулся вперед, но руки Рейлли удержали меня на месте.

Джастис дрожал на телеге, глядя широко раскрытыми глазами, дрожал так, что едва мог стоять, хотя у него было четыре ноги. А у меня только две. Он выглядел мокрым, и когда Инч подвез его ближе, в нос ударила вонь горного масла, которое слуги заливают в лампы. Инч взял с телеги тяжелый молоток, которым разбивали крупные куски угля для очагов.

— Ступай, — сказал отец.

По глазам Инча было видно, что он предпочел бы остаться, но он поставил молоток на пол и ушел, не протестуя.

— Сегодня тебе следует выучить пару уроков, — промолвил отец. — Ты никогда еще не получал ожогов, Йорг?

Было дело. Однажды я взялся за кочергу, которая была оставлена одним концом в огне. От боли перехватило дыхание. Я не мог кричать. Пока вздувались пузыри, я был не способен издать звука громче шипения, а когда все-таки смог, то взвыл так, что мама примчалась из своей башни со всеми своими фрейлинами, не говоря уже о няньке, которая была в соседней комнате. Раны пылали целую неделю, кожа сползла, пузыри полопались и сочились сукровицей, при малейшей попытке пошевелить пальцами волна горячей боли прокатывалась до плеча.

— Ты взял мое, Йорг, — сказал отец. — Ты украл то, что принадлежит мне.

Я понимал, что сейчас не стоит напоминать, что сфера была подарена матери.

— Я заметил, что ты любишь эту собаку, — сказал отец.

Я так удивился, что даже на мгновение забыл о своем страхе. Вероятно, кто-то ему донес.

— Это слабость, Йорг, — сказал отец. — Любить что-либо — слабость. Любить собаку — глупость.

Я ничего не ответил.

— Должен ли я сжечь эту собаку? — Отец потянулся к ближайшему факелу.

— Нет! — вырвался у меня крик ужаса.

Отец откинулся на спинку трона.

— Видишь, каким слабым сделал тебя этот пес? — Он перевел взгляд на сэра Рейлли: — Как он будет править Анкратом, если не умеет справляться с собой?

— Не жги его, — мой голос умоляюще дрожал, но все же отцовская угроза была слишком жестокой, даже если никто из нас не признал бы этого.

— Возможно, есть другой способ? — произнес отец. — Золотая середина. — Он посмотрел на молоток.

Я не понял. Я не хотел понимать.

— Ты сломаешь собаке ноги, — сказал он. — Быстрый удар — и справедливость будет восстановлена.

— Нет, — я сглотнул ком в горле, почти задыхаясь. — Я не могу.

Отец пожал плечами и наклонился со своего трона, снова потянувшись за факелом.

Я вспомнил об иссушающей боли, причиненной раскаленной кочергой. Ужас накрывал меня с головой, и я знал, что могу позволить себе утонуть в нем, сорваться в истерику, плач, в безумие — и оставаться там, пока все не закончится. Я мог бы убежать в слезах и спрятаться, оставив Джастиса на сожжение.

Я взял молоток, прежде чем рука отца коснулась факела. Потребовалось некоторое усилие, чтобы поднять его. Джастис дрожал и смотрел на меня, скуля и зажимая хвост между ног, ничего не понимая и чувствуя только страх.

— Размахнись хорошенько, — посоветовал отец. — Иначе придется размахиваться снова.

Я посмотрел на ноги Джастиса, его длинные быстрые ноги, шерсть, слипшуюся от масла, железные скобы — что-то типа тисков из камеры для допросов — впившиеся в пасть, кровь на металле.

— Прости, отец. Я никогда не буду воровать. — И я имел в виду именно то, что сказал.

— Ты испытываешь мое терпение, мальчик.

Я видел холод в его глазах и задавался вопросом: почему он всегда ненавидел меня?

Я поднял молоток ослабевшими руками, дрожащими так же, как дрожала собака. Я поднял его медленно, выжидая, когда же отец это скажет. Скажет: «Хватит, ты все доказал».

Но этих слов я не услышал.

— Ты его сломаешь, или он сгорит, — сказал отец.

И с криком я позволил молотку обрушиться.

Нога Джастиса сломалась с громким щелчком. Мгновение не было никакого другого звука. Конечность теперь выглядела иначе: верхняя и нижняя части сходились под неправильным углом, в вершине которого выпирала белая кость, перемазанная красной кровью. Затем раздался вой, полный ярости, Джастис рвался из оков, пытаясь бороться. Уйти от боли.

— Еще раз, Йорг, — сказал отец.

Он произнес это тихо, но я услышал его сквозь вой. Какое-то время смысл его слов не доходил до меня.

Я сказал: «Нет», но не дал повода тянуться к факелу. Если он возьмет его, он не отступит. Это я хорошо понимал.

На этот раз Джастис знал, что означает поднятый молоток. Он всхлипывал, скулил, просил, как могут просить только собаки. Ослепленный слезами, я размахнулся и ударил. Телега загремела, Джастис дернулся и взвыл, заливая кровью свои оковы, в его сломанной ноге лопнуло сухожилие. Я сломал ему вторую ногу.

Рвота застала меня врасплох, горячая, кислая, она хлынула изо рта. Я ползал в ней, давясь и задыхаясь. Почти не слыша слов отца: «Еще раз».

Когда третья нога была сломана, Джастис уже не мог стоять. Он рухнул на телегу, обгадившись. Как ни странно, он не рычал и не скулил. Вместо того чтобы, когда я рядом корчился от рыданий, дотянуться до моей глотки, он уткнулся в меня носом. Прижался, как прижимался Уильям, когда плакал, разбив коленку или не получив желаемое. Братья мои, вот такие они глупые, собаки. Вот таким глупым я был в свои шесть лет, позволив слабости завладеть собой, давая миру рычаг, с помощью которого можно согнуть железо, сковавшее мою душу.

— Еще раз, — сказал отец. — У него еще осталась одна нога, не так ли, сэр Рейлли?

И на этот раз сэр Рейлли не ответил своему королю.

— Еще раз, Йорг.

Я посмотрел на Джастиса, переломанного, слизывающего слезы и сопли с моих рук.

— Нет.

Отец взял факел и бросил его в телегу.

Я откатился от внезапно взметнувшегося пламени. Невзирая на то, что мое сердце просило меня сделать, тело вспомнило кочергу и не позволило мне остаться. Вой из телеги обессмыслил все, что было раньше. Я называю это вой, но это был крик. Человек, собака, лошадь… Когда нам так больно, все мы звучим одинаково.

Тогда я резко крутнулся, и хотя в шесть лет руки у меня были слабые и неловкие, я схватил молот, он показался мне страшно тяжелым, и метнул его. И если бы мой отец замешкался и не отклонился, я бы стал королем обеих земель. Но молот лишь задел его корону, свернув ее набок, ударился в стену за его троном и упал на пол, оставив на камнях Зодчих неглубокий шрам.

Конечно, мой отец был прав. В ту ночь я должен был усвоить урок. Собака была моей слабостью, а мужчина, имеющий такую слабость, не может победить в Войне Ста. В этой войне может победить мужчина, абсолютно лишенный слабостей. Маленькая уступка, и в следующую секунду ты услышишь: «Еще раз, Йорг, еще раз». И в конце концов то, что ты любишь, сгорит в огне. Отец преподнес мне хороший урок, и я был бы ему благодарен, если бы я мог простить выбранное им средство обучения.

Во время своего бродяжничества по дорогам я строго следовал отцовскому уроку: всем правит сила, не знающая жалости. Дороги укрепляли мой юношеский максимализм, и я верил, что трон будет мой, если я усвою уроки Джастиса и тернового куста. Слабость — как инфекция: раз вдохнул, и она разъест тебя изнутри. И все же я не знал, несмотря на все мои пороки, смогу ли преподнести такой урок своему сыну.

Уильяму никогда бы не понадобились такие уроки. Он с самого начала имел стальной стержень, всегда был умнее и жестче, несмотря на то, что был на два года младше меня. В ту ночь он сказал мне: «Я бы сразу метнул молоток. Я бы не промахнулся. И тогда я стал бы королем, и наша собака осталась бы с нами».

Через два дня я сбежал от своей няни и стражника, мне нужно было попасть на помойку за рыцарской конюшней. Северный ветер, еще по-зимнему студеный, бил по лицу ледяными струями дождя. Я нашел останки нашего пса: воняющая смолой и гарью черная бесформенная масса, очень тяжелая, как оказалось. Но я тащил, потому что обещал Уильяму похоронить нашего волкодава, мы не хотели, чтобы он гнил на помойке. Я тащил останки пса две мили под ледяным дождем по Римской дороге. Дорога была пустой, если не считать одного-единственного торговца, который проехал в своей повозке, низко опустив голову, прячась от непогоды. Я притащил останки Джастиса к девочке с собакой и там похоронил, вырыв яму в грязи окоченевшими руками, мне самому хотелось окоченеть и ничего не чувствовать.

«Здравствуй, Йорг», — сказала Катрин. И больше ничего…

Ничего? Но я же помнил ту страшную ночь! Помнил обходную тропу к кладбищу Пер-Шез. Я жил с этим много лет и… Что спрятано в той шкатулке, и какого черта я хочу это вернуть?

У многих людей внешность обманчива. Мудрость может прятаться за глупой улыбкой, смелость может смотреть глазами, полными слез и страха. Но брат Райк — исключение, его внешний вид выдает всю его подноготную. Низкие надбровные дуги, глупое выражение лица, изуродованного старыми шрамами, маленькие черные глазки смотрят на мир с первобытной злобой, черные волосы топорщатся на огромном черепе грязной щетиной. И если бы Бог вместо тела гиганта и бычьей силы дал ему слабое тело карлика, это был бы самый жалкий и презренный карлик во всем христианском мире.

11

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

Горы обладают великим искусством уравнивать всех и вся. Их не интересует, кто вы и сколько вас. Одни верили, что Маттеракс были созданы Зодчими, которые пили красную кровь земли, чтобы наполниться ее силой, и пики возникли, когда сами горы взбунтовались и стряхнули с себя Зодчих. Гомст говорит, что Господь Бог поставил горы здесь, когда лепил из влажной глины мир людей. Кто бы ни проделал эту работу, я ему благодарен. Именно Маттеракс подарили первую часть имени Высокогорью Ренара.

Горы тянулись с востока на запад, на карте было видно, как они волной проходили по нескольким королевствам, но Высокогорье было наивысшим проявлением их красоты и мощи. Говорили, что именно здесь Маттеракс диктовали свои условия — куда человек может пойти, а куда нет. Пару раз мне говорили, что у меня непреклонный характер. Ни под каким предлогом я бы не подписался под запретом свободно передвигаться по всей территории моего королевства.

С тех пор как я приехал сюда зеленым юнцом и все то время, пока я изучал свистящую песнь меча и осваивал искусство бритья, я любил лазать по горам.

Оказалось, это занятие было внове не только для меня, но и для жителей Высокогорья. Они отлично знали то, что им нужно было знать, — где находятся высокогорные пастбища для длинношерстных коз, как сплетаются и разветвляются летние торговые тропы, где в Игерских скалах можно найти опалы. А что скрывается там, куда их не манила коммерческая выгода или необходимость добывать пропитание?

— Какого дьявола ты там делаешь, Йорг? — однажды спросил меня Коддин, когда я вернулся весь ободранный до крови.

— Сходи со мной, и увидишь, — поддразнил я Коддина. Честно говоря, на горной вершине нет места для двоих, и я лазал в одиночку.

— Хорошо, спрошу по-другому, — сказал Коддин. Я обратил внимание на седину, появившуюся у него на висках, — тонкие серебристые нити. — Зачем тебе это нужно?

Я скривил губы и усмехнулся.

— Горы бросают мне вызов, убеждают, что есть места недоступные.

— Помнишь историю короля Кнуда Великого?[1] — спросил он. — Следовать его примеру я бы не советовал, поскольку мне теперь платят за то, чтобы я давал советы.

А интересно, Катрин бы лазала по горам? Думаю, что да, представься ей такая возможность.

— Я видел море, Коддин. Море может поглотить эти горы полностью. Я, конечно, могу покорить одну горную вершину или две, но если вздумаю покорить море, Коддин, разрешаю прибить меня обухом.

Я сказал Коддину, что в горы меня гонит упрямство. Возможно, дело было в этом, но не только. У гор нет памяти, горы не судят. Покорение вершины — чистое соперничество. Ты весь мир оставляешь позади и идешь вперед только с тем, что тебе действительно необходимо. Для такого человека как я это — освобождение.

«В таком случае вы должны немедленно атаковать», — сказала мне сегодня Миана. Разумеется, мужчина должен выполнить желание супруги, высказанное в день свадьбы. И сделать мне это было нетрудно, тем более что я уже давно принял решение.

Я шел впереди по подземным коридорам и тоннелям, известным немногим. Вернее, многие знали о них, но немногие могли показать тебе хотя бы один. Мы шли друг за другом, не отставая, самым высоким приходилось низко наклоняться, чтобы не удариться о грубо обтесанные камни. Каждый десятый держал в руке факел, и последние едва не задыхались от дыма. Света от моего факела с трудом хватало, чтобы разглядеть ярдов на десять впереди очередной поворот, естественно возникшие каверны и разломы. «Тум, тум, тум» — топот наших ног вначале действовал гипнотически, а потом начал стихать, пока не растаял окончательно без всякого предупреждения. Я сделал поворот, и все исчезло, только моя тень медленно колыхалась. Ни одного солдата, и шепота их не слышно.

— Что ты здесь делаешь, Йорг? — Слова, как колдовское заклинание, окутывали меня, тихое звенящее эхо слов, в которых едва улавливался его сарацинский акцент. — Я неотрывно слежу за тобой. Твои планы, не успев созреть, уже известны мне.

— В таком случае, Сейджес, ты знаешь, что я здесь делаю. — Я покрутил головой, пытаясь увидеть его.

— Тебе известно, Йорг, что мы смеемся над тобой? — спросил Сейджес. — Ты пешка, вообразившая, что она ведет игру. Даже Ферракайнд смеется сквозь пламя, и Келем, все еще гниющий на каторге. У леди Блу ты на сапфировой доске, Скилфа видит твое будущее отраженным на поверхности льда, а в Матэма они вынесли тебя за скобки своего уравнения: один из маленьких членов этого уравнения тождественен нулю. Тебе не на что рассчитывать в тени за троном, Йорг. Они смеются над тем, как ты служишь мне, даже не зная об этом. Молчаливая сестра лишь улыбается, когда кто-то произносит твое имя.

— Я рад, что могу кому-то послужить. — Слева от меня тени медленно зашевелились, нехотя подчиняясь движению моего факела. Я сделал шаг вперед и ткнул факелом в самый сгусток тьмы, царапая камни.

— Йорг, это твой последний день, — прошипел Сейджес, когда свет поглотил мрак, который, как кожа, слоями слезал с каменной стены. Я был безгранично рад его стонам боли. — Я буду смотреть, как ты умираешь. — И исчез.

Макин чуть не налетел на меня сзади.

— Проблемы?

Я стряхнул наваждение и пошел дальше.

— Никаких проблем.

Сейджес любил незаметно тянуть за нити, и человек даже не замечал, как становился марионеткой в невидимых руках. Чтобы разозлить Сейджеса и вызвать у него ненависть, достаточно было оборвать эти тонкие нити. Моя первая победа в этот день. И если Сейджесу необходимо дразнить и говорить колкости, значит, я заставил его беспокоиться. Пусть думает, что у меня есть шансы, и у него прибавится оптимизма, в отличие от меня.

— Никаких проблем. День только начинается!

Пятьдесят ярдов, и ступени вывели нас на горные склоны у подножия огромного утеса, который называли Старый Билл.

Покинув Логово, ты сразу оказываешься среди гор. Они превращают тебя в карлика — и делают это с легкостью, недоступной высоким стенам и башням. Среди крутых подъемов и таких же крутых обрывов Маттеракса все мы — и замок, и даже принц Стрелы со своими двадцатью тысячами — ничтожно малы. Муравьи, сражающиеся на теле гигантского слона.

Высокие молчаливые горы обступали со всех сторон, порывами налетал холодный ветер, и я чувствовал всю прелесть жизни, но в то же время мелькнула мысль: если суждено умереть, то это хороший день, чтобы покинуть мир.

— Пусть Мартен со своими людьми возьмет и удерживает Ранъярд, — приказал я.

— Ранъярд? — переспросил Макин, заворачиваясь от ветра в плащ. — Ты хочешь, чтобы наш лучший капитан сгинул в этой долине?

— Йорг, мы не можем так рисковать этими людьми, — поддакнул Коддин, выпрямляясь (он только что выбрался из лаза). — Мы должны беречь каждого солдата, а нашу лучшую сотню особенно. — Споря со мной, он кивком подозвал солдата, который должен был передавать мои приказы.

— Ты думаешь, он не сможет удержать долину? — спросил я.

И тут Макин повернул разговор в другую сторону.

— Удержать? Да этот парень удержит для тебя врата и рая, и ада. Одному Богу известно, почему.

Я пожал плечами. Мартен сделает это потому, что я, как он говорит, дал ему спасение. Дал второй шанс встать на ноги и защищать свою семью. Четыре года с того момента, как они с Сарой прибыли в замок, он изучал военное дело с самых азов. В конце концов, Мартен сделает это еще и потому, что на пепелище его дома я дал его маленькой дочери заводного клоуна и мешочек с гвоздикой. Игрушка Зодчих забавляла ее и вызывала на лице улыбку, а гвоздика сняла боль и остановила течение жизни быстрее, чем разъедавшая изнутри инфекция. И девочка умерла с улыбкой на лице, а не в изнуряющих муках.

— А почему Ранъярд? — поинтересовался Коддин. В отличие от Макина он так быстро не сдавался.

— В моем замке, Коддин, нет убийц принца Стрелы, зато есть его шпионы. И я говорю только то, что тебе нужно знать, что определит твои дальнейшие действия. Об остальных деталях этого рискованного предприятия лучше умолчать.

Я потер висок. На мгновение ощутил, как медная шкатулка жжет бедро, а обвивающая ее терновая ветка стоит перед глазами, застилая картину мира.

— Я бы чувствовал себя счастливее верхом на коне, — сказал Макин.

— А я — верхом на горном козле, — подхватил я. — Том самом, который копытом выбивает алмазы. Пока не встретим такого, будем передвигаться на своих двоих.

Три сотни человек следовали за нами. Для любой армии марш-броски — привычное дело, но только не по горным склонам, здесь ногу сломать — раз плюнуть.

Триста дозорных под серой завесой утреннего тумана покинули подземный лаз, который вывел их из Логова к подножию утеса. Никаких малиновых камзолов, золотых галунов, грозных львов или драконов, или того хуже — коронованных лягушек на штандартах; простая одежда, неприметная среди горных склонов. Я вышел в горы не для демонстрации униформы своей армии, мне нужна победа.

У нас за спиной серое утреннее небо над замком озарили блестки фейерверков, они взлетали и быстро гасли, оставляя после себя зеленовато-желтые пятна дыма. Фейерверки запускались, чтобы в день моей свадьбы повеселить народ Высокогорья, но самое главное — заставить наших непрошеных гостей обратить свои взоры на север, в противоположную сторону.

Армия принца Стрелы пришла в движение, толпы выстраивались в боевой порядок. В первых рядах шли пикинеры, затем лучники из Белпана, их луки по длине практически не уступали их росту, затем арбалетчики из Кена с заплетенными в косички бородами, коричневого цвета флажки трепетали над их барабанами, у каждого был свой мальчишка со щитом. Лучники стояли, готовые рассредоточиться на горных хребтах с восточной от нас стороны. Где-то сзади топталась бесполезная кавалерия Орланта. Их час наступит значительно позже, когда они встанут на зимовку среди руин моего замка, после того, как перевалы будут очищены, а принц двинется дальше покорять королевства. И следующим, без сомнения, будут Тертаны, а за ними Германия, поделенная на десяток вотчин Тевтонского ордена.

Серой волной мы спускались по западному от Логова склону — мечи, кинжалы, короткие луки. Добрую половину запаса золота своего дяди я потратил на эти луки. Лесной Дозор ловко с ними обращался, и рекруты из местного населения быстро осваивали искусство метко стрелять из лука. Три сотни изогнутых луков, сделанных скифскими мастерами. По десять золотых за штуку. За эти деньги я бы мог посадить на вполне приличную лошадь всех своих дееспособных мужчин.

Разведчики принца нас видели. В этом даже сомневаться не приходилось. Вероятно, их остроглазый авангард заметил нас за полмили.

Горы как ничто другое тренируют в тебе отменного бегуна. Поначалу это невыносимо тяжело. Даже дышать разреженным воздухом невозможно. Но с годами мышцы делаются каменными, особенно если ты непрестанно взбираешься по склонам вверх, а потом спускаешься вниз.

Мы двигались быстро. Быстро бегать по горным склонам — настоящее искусство. Принц Стрелы был предусмотрительным. Его полководцы назначили военачальников низших рангов, а те в свою очередь отобрали разведчиков, хорошо ориентирующихся в горах. Они двигались быстро, и те, которые падали, больше не поднимались, пока мы их не настигали.

Всегда приятно кого-нибудь удивить. Принц Стрелы не ожидал, что я со своими тремя сотнями осмелюсь атаковать его десятки тысяч. Вероятно, поэтому мы сумели появиться на несколько секунд раньше, чем ему успели сообщить о нашем прибытии, и значительно раньше, чем они сумели предпринять какие-либо действия. Три сотни — магическое число. Царь Леонид с тремя сотнями спартанцев сдержал океан персов у Теплых ворот. Я бы хотел повидаться с теми спартанцами. Их подвиг пережил не одну империю. Король Леонид сдержал океан, а Кнуд не смог этого сделать.

Мышцы ног горели, легкие с шумом втягивали холодный воздух и выдыхали горячий. Под латами пот катился градом, озеро образовалось под нагрудником из плотной проваренной в масле кожи, подбитом толстым льняным холстом. Сегодня никаких кольчато-пластинчатых доспехов. Сегодня мы должны двигаться быстро.

Я издал боевой клич на небольшом каменистом поле, одном из многих, рассеянных по склону, в двух сотнях ярдов от их лагеря, так близко, что мы чувствовали их запах. На этом фланге, далеко от лучников, которые отправились к горному кряжу, сконцентрировались основные силы принца Стрелы: копьеносцы в легких кольчугах, мечники в тяжелых доспехах, рыцари-землевладельцы, которые набрали рекрутов из своих деревень или всех военноспособных мужчин замка, чтобы послужить своему принцу. И сейчас все они, или, по крайней мере, те, которых мы увидели прежде, чем спустились с гор, которые скрывали эту безмерно огромную толпу, шли не торопясь, не прячась, кто-то шутил, глядя на фейерверки над Логовом. Многочисленные мулы тащили огромные, скрипящие колесами осадные орудия. Мне не нужно было отдавать приказ Лесному Дозору. Стрелы полетели. Первые крики раненых оповестили о нашей атаке лучше разведчиков, которые еще не успели перевести дух, чтобы сообщить о нашей отчаянной наглости.

Целиться в толпу легко, обязательно попадешь в кого-нибудь. Прежде чем враг пришел в себя и обрел способность ответить, мы успели сделать еще один залп. Лучники принца, сконцентрированные в конце колонны, за четверть мили от нас, ответить нам не могли.

«Познай самого себя», — говорил Пифагор. Но он был человеком чисел, а на таких в военном деле полагаться нельзя. Сунь-Цзы говорил: «Знай своего врага». И я знал своего врага и знал расположение его сил. Мы были для лучников принца недостижимой целью, теряясь среди скал и растворяясь в утреннем тумане.

Еще залп, и еще. И каждый раз убитыми или ранеными падали несколько сотен. Раненые — это хорошо. Иногда раненые в стане врага лучше, чем убитые. Они создают много проблем, если оставлять их в живых. Пехотинцы развернулись и по одному, по двое, небольшими группами бросились в нашу сторону, за ними колыхнулась, как огромная волна, вся армия.

— Целься, — во всю глотку заорал я.

Залп. И всего один из впереди бегущих упал, стрела пронзила ему бедро.

— Черти! Целься!

Залп. И ни один не упал. Смерть гуляла где-то в глубине армии, давившей себя собственной многочисленностью. Один мой против двадцати принца. Жесткий счет. Если мы успеем сделать десять залпов, прежде чем они добегут до нас, мы убьем три тысячи. Мы успели сделать шесть залпов.

12

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

— Бежим, — заорал я.

— Это твой план, Йорг? — Лицо Макина меня удивило: как-то странно сдвинулись его брови.

— Бежим, — снова крикнул я. Честно говоря, если у меня и был план, то весьма призрачный, решения принимались спонтанно в считанные доли секунды. И сейчас возникло решение — бежать. Сунь-Цзы наставлял: «Если враг во всем превосходит тебя, сумей от него убежать».

— Если это твой дурацкий план, — натягивая лук, крикнул Макин, — надо было это сделать две недели назад.

Передо мной возник первый солдат принца Стрелы, лицо от бега бордовое.

По ночам мне снилась Катрин Ап Скоррон. Вожделенная. И сны эти были мрачными. Иногда в них появлялась Челла, выходила прямо из подземелий некромантов под горой Хонас, злобная и восхитительная. Ее улыбка говорила, что она знает всю мою подноготную, а лицо Катрин проступало из ее лица живой плотью сквозь зыбкое безобразие.

Во снах мертвый ребенок то появлялся, то исчезал, в красных руках он держал медную шкатулку с терновым узором. У него были разные имена. Чаще всего его звали Уильямом, хотя я точно знал, что это не мой брат. И каждый раз, когда я увлекал Катрин в постель, он следовал за нами: то только что убитым с кровавыми ранами, то серым гниющим трупом.

Рассказывать сны — скучное занятие, но проникнуть в сон другого человека — совсем иное дело. Это мощное оружие и развлечение. Превратить чей-то сон в навязчивый кошмар или наслать мару. И Повелитель снов не будет сидеть без дела.

Мой отец считал Сейджеса своим творением. Вероятно, он думает, что прогнал колдуна после того, как я лишил его силы в Высоком Замке, и, возможно, сейчас принц Стрелы думает, что способности Сейджеса к его услугам. Хотя, как Корион и Молчаливая Сестра и иже с ними, разбросанные по всей империи, Сейджес мнит себя игроком, стоящим за троном и передвигающим фигуры королей и графов, герцогов и принцесс. Я никогда не любил быть фигурой в чьих-то руках. И принц Стрелы, похоже, не из тех, кем можно управлять через сны, но посмотрим, как это будет на деле.

Дважды я дал Сейджесу понять, что не надо охотиться за мной в моих снах. Думаю, каждый его провал отнимал у него витальную энергию. С тех пор он не проявлял чрезмерной активности. Ребенок не был его творением. Я бы знал, если бы это было так.

И все же язычник постоянно за мной наблюдает. Он присутствует на границе между сном и явью. Молча стоит и думает, что его никто не видит. Я гнался за ним до самой границы сна и упал с кровати, едва не задохнувшись в подушке. Вялой рукой нащупал кинжал. Перья повсюду. Он использует для управления мною самые тонкие инструменты. Даже легкое касание, тем более если оно сделано задолго до важного события, может оказать сильное разрушительное воздействие. Сейджес ищет способы влиять на меня, влиять на нас всех. Прикосновения его пальцев, похожие на прикосновения лапок паука — быстрые и легкие, — натягивают тонкие нити, пока власть, которой он жаждет, не оказывается в его руках как бы совершенно случайно.

Наставник Лундист повторял: «Военному делу учись у Сунь-Цзы». Мой отец мог казнить Лундиста вскоре после моего бегства из Высокого Замка, но его уроки останутся со мной дольше, чем любой урок, вбитый Олиданом Анкратом в своего сына.

«На войне побеждают хитростью», — учат страницы трактата Сунь-Цзы, пожелтевшие от времени и высохшие до шуршащей хрупкости пергамента. На войне побеждает хитрость, и что же мне надо исхитриться сделать? В моем замке снуют шпионы, соглядатаи проникают в мои сны. «Могила — вот мой уютный частный дом», — говорит поэт, но я думаю, что в наше смутное время даже в могиле не утаить секрета.

И потому я пользуюсь тем, что имею. Медной шкатулкой, где хранятся мои воспоминания. Такие страшные, что их невозможно держать в себе. Уже давно я понял: то, что жжет твою голову так, что способно оставить терновые отпечатки на лбу, украдет твою память, мысли, планы, вообще все, что рождается и хранится в голове. План рухнет, но и Сейджес до него не доберется, все, что останется, — это память о том, что была в голове хорошая идея, и знание, где ее взять, если она понадобится.

Сжимая шкатулку в руке, чувствуешь острые края спрятанного внутри ужаса, они режут, обжигают. Просачивается потревоженная боль — острая, невыносимая, и если ты умен, твой ум подвижен и изворотлив, ты сможешь вытянуть нить ранее спрятанной военной хитрости в обход всех шпионов. И если ты можешь удивить своего врага, то ничего не стоит удивить себя самого.

13

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

Первый человек, которого я убил в свои восемнадцать лет, сделал за меня большую часть работы. Бежать в кольчуге вверх по каменистому склону двести ярдов — трудное дело. Вид у солдата был такой, словно он вот-вот рухнет замертво, как та женщина при виде Горгота — рухнула и больше не встала. Я позволил ему упасть на мой меч, тем все и кончилось.

Со вторым произошло практически то же самое, от меня лишь потребовалось обогнать его и быстро развернуться так, чтобы он сам с разбега напоролся на клинок. В бою напороться на меч — верная смерть, а при ударе можно выжить. Но не дай бог, чтобы удар пришелся в живот, — тогда долгая, мучительная смерть.

Третий человек, высокий, бородатый, понял два трупа у моих ног, как намек, и развернулся ко мне лицом. Ему бы следовало дождаться своих товарищей, бежавших за ним по склону, но вместо этого он начал размахивать мечом, не отдышавшись после бега. Я отступал, уворачиваясь от его острого меча, а затем взмахнул своим и полоснул его по горлу. Он развернулся, фонтаном крови брызгая в подоспевших товарищей. Его ноги подломились, и он упал. Пока не увидишь, трудно поверить, что кровь может фонтанировать с такой силой и на такое большое расстояние. Ее напор внутри нас мы никогда не чувствуем и даже не подозреваем о нем.

В этот момент я должен был бы развернуться и бежать. Таков был мой план. Дозор за моей спиной уже отступал. Но я рванулся вперед, быстро лавируя между забрызганными кровью солдатами, которые выпрыгнули на меня из-за упавшего бородача. Я сделал «восьмерку», мечом описывая полукруг, и оба солдата упали, их кольчуги оказались распоротыми от ключицы справа через всю грудь. Я не должен был сразить их обоих, но так получилось, и я почувствовал, что четыре года упорной практики приносят свои плоды.

Оба солдата упали на землю, крича от полученных ран, еще один сильный удар, и я уложил шестого, не успевшего перевести дух от бега вверх по склону. Сделав свое дело, я развернулся и побежал, спасаясь от врагов и стараясь догнать свой Дозор.

В планы солдат Стрелы не входило гоняться за нами по горным склонам, но отказаться от преследования и позволить нам повторить обстрел с новой позиции они не могли. И в сложившейся ситуации их командиры приняли правильное решение. Хотя, по большому счету, полагаясь на военный опыт и интуицию, им следовало бы соединиться с основными силами, а против нас выставить лучников. Но, возможно, принцу Стрелы казалось вполне разумным отправить несколько тысяч в горы, чтобы блокировать внезапную угрозу, позволив тем самым армии беспрепятственно двигаться к Логову.

Уже через несколько минут, лавируя и обгоняя солдат Дозора, я настиг Макина. Он бежал в компании начальника Дозора Хоббза и его капитанов Гарольда и Стодда. Был там и старина Кеппен, который несколько лет назад проявил благоразумие, отказавшись прыгать вслед за бывшим начальником Дозора в водопад Ралоу. Я погорячился, когда сказал, что начальник Дозора бежал, точнее будет — шел скорым шагом.

— Отправь четыре отряда вон на те горные хребты, — приказал я. — Пусть уложат еще несколько сотен солдат Стрелы.

— А если солдаты противника их настигнут? — спросил Хоббз.

— Ну, тогда снова надо будет спасаться бегством, — ответил я.

— По крайней мере, будет время для короткой передышки, — сказал Кеппен и сплюнул на камень.

— И тебе, старина, гарантирована передышка, — усмехнулся я. — Это задание для твоих отрядов.

— Лучше бы я тогда прыгнул, — пробормотал Кеппен, покачал головой и высоко поднял свой лук — красная лента на нем, подхваченная ветром, затрепетала. Он потрусил в сторону хребтов, его люди потянулись за ним.

— Бег — дело хорошее, — не сбавляя хода, сказал Хоббз, — но мы рискуем в конце концов оказаться слишком далеко от Логова, а в худшем случае нас полностью вытеснят за пределы Высокогорья.

— Что в конечном счете… — Макин с трудом перевел дыхание и закончил: — наилучший вариант исхода дела. — В беге Макин уступал нам всем, сказывались долгие годы, проведенные верхом на коне. Он взобрался на большой валун и оттуда окинул взглядом долину. — У нас на хвосте тысячи три, а может быть, и все четыре.

— Принц любит, чтобы счет был в его пользу, — сказал Хоббз и почесал седую голову в том месте, где неотвратимо намечалась лысина. — Король Йорг, надеюсь, у вас есть чертовски хороший план.

Мне тоже хотелось на это надеяться. Если бы не Норвуд и Геллет, Лесной Дозор уже давно бы исчез. Как быстро реальные факты превращаются в легенду, и что еще удивительнее, со временем люди с большей готовностью верят не фактам, а именно легендам. И, может быть, они были правы, веря в то, что я одержал победу над лордом Геллета, превратил в пепел его могущественный замок и его армию. Возможно, они были правы, а я не прав, но мне никак не верилось в те ловкие приемы и хитрости, которые я мог упрятать в маленькой медной шкатулке.

Верил я или нет, но шкатулка — это все, что у меня было. И поэтому я прижал ее ко лбу — изо всех сил, словно так я мог втиснуть в голову свою память, в которой так нуждался. Появилось чувство, как когда слово, которое вертелось на языке, но никак не вспоминалось, вдруг само по себе всплывает в памяти. Только сейчас это было не одно слово, а поток слов и образов, ощущений, вкусов и запахов. Вернулась часть прожитой жизни.

* * *

Воспоминания хлынули потоком, увлекая меня с ветреных горных склонов назад в прошлое. Куда-то исчезли солдаты Лесного Дозора, голоса, крики. Мое тело рванулось вперед за рукой, отпускающей одну опору, и, пока не потеряна инерция, нужно было успеть ухватиться за следующую. Лазанье по горам — это своего рода вера, здесь нельзя мешкать, здесь нет запасного варианта. Мои пальцы попали в трещину, царапаясь об острые края, ноги скребли по шероховатой поверхности скалы, кожаная одежда тормозила скольжение вниз.

Среди скал Маттеракса, как указующий перст Всевышнего, взмывает к небу каменная стела. Не знаю, как она здесь возникла и кто ее вытесал. В одной из имеющихся у меня книг говорится, что в незапамятные времена ветер, вода и лед создавали подобные скульптуры. Но мне кажется, это сказка для детей — и к тому же весьма скучная. Лучше бы в ней говорилось о демонах, повелевавших ветрами, о богах рек и озер, о ледяных гигантах из Йотенхейма. С тем же успехом получилась бы сказка, но только более интересная.

Рука ныла от боли, мышцы ноги разрывались от напряжения: я застыл в неудобной позе, вцепившись в покрытый трещинами утес, ртом хватая холодный воздух. Запрещается смотреть вниз, но люблю это делать. Люблю смотреть, как отрываются и исчезают в пустоте мелкие осколки скалы. Все тело горело от напряжения, холодный ветер налетал и снимал избыток жара. Было ощущение, что меня бросает то в огонь, то в ледяную купель.

Каменная стела рвалась ввысь из горного кряжа, тянувшегося вдоль двух глубоких долин. От ее усыпанного щебнем подножия до плоской вершины, где прилепилась хижина, было четыреста футов каменной глыбы, уходившей вверх практически вертикально, лишь с небольшими выступами в некоторых местах.

Сотней футов ниже был выступ, на котором я однажды увидел горного козла. Способность этих животных в поисках клочка зеленой растительности подниматься на невероятную высоту не переставала удивлять меня. Очевидно, они владеют своим особым искусством скалолазания. Я чуть подтянулся вверх, чтобы мои глаза оказались на одном уровне с глазами животного. Вытянутая морда козла венчалась двумя витыми рогами. В его глазах было что-то чужеродное, такого не увидишь в глазах собаки, лошади или птицы. Вероятно, причина заключалась в прямоугольных зрачках. Казалось, горный козел выбрался из расселины, ведущей в ад, или упал сюда прямо с луны. Мы смотрели друг другу в глаза, пока я переводил дыхание и ждал, когда мое тело обретет силы двигаться дальше.

Я обнаружил эту каменную стелу в первый год, как сел на трон Ренара, и, возможно, с того момента эта каменная игла была моим самым вероятным убийцей. Семь раз я пробовал подняться на ее вершину, и семь раз я терпел фиаско. Но меня нелегко заставить сдаться.

И когда Коддин спросил меня, зачем я занимаюсь лазаньем по скалам, я наплел ему какую-то чушь. Правда же кроется — по крайней мере, так мне кажется на данный момент, — в далеком прошлом, когда на меня еще не давил груз прожитых лет. Моя мать в Высоком Замке играла для нас с Уильямом на инструменте. На пианино. Магический объект со множеством белых и черных клавиш. Должен признаться, мы с Уиллом доставляли немало хлопот. Дрались, строили друг другу козни, проказничали, насколько хватало фантазии. Но когда мама играла на пианино, мы затихали и слушали. Я помню все до мельчайших подробностей: как быстро мелькают ее пальцы — не уследить за их движением, — как раскачивается ее тело и длинная коса мечется по спине и плечам, как падает свет на крышку музыкального инструмента. Но я ничего не слышу. Она играет за толстым стеклом, вставшим стеной много лет назад, когда я сбежал от всего этого — от нее, от кареты, от тернового куста.

Я вижу, но не слышу.

Но когда я взбираюсь на какую-нибудь кручу, только тогда, на самом краю жизни, я начинаю различать отдельные звуки. Так слышатся издалека слова, смысл которых разобрать невозможно. Музыка едва касается меня… И ради этого я готов подняться на любую высоту.

В начале лета я пытался в восьмой раз взять каменную стелу, когда принц Стрелы пересек мои границы со своей армией, тяжело нагруженной добычей от военных грабежей в Нормардии и Орланте. С добычей и, стоит заметить, с рекрутами, потому что лорды тех земель не пользовались особой любовью, и принц завоевал сердца их вассалов еще до того, как тела лордов были преданы земле.

Скалолазание — это выбор, ответственность и решимость. На стеле есть такие отвесные места, что одну опору нужно полностью отпустить, чтобы ухватиться за следующую, а иногда нужно делать рывок вверх в пространстве вовсе без опоры. В такие минуты ты летишь — вверх; но если не сумеешь найти следующую опору — летишь вниз. В таких подъемах нет полумер: каждый раз, принимая решение, ты вкладываешь в него все, что ты из себя в этот момент представляешь.

В таком духе можно прожить всю жизнь, хотя я бы этого не рекомендовал. В конце концов, все люди умирают, но не все люди живут. Скалолаз может умереть молодым, но он, по крайней мере, эту короткую жизнь проживет. Во время длительного подъема достигается точка, когда ты понимаешь, что должен либо отступить, либо умереть. И третьего не дано. До вершины пятьдесят футов, я, прижавшись к холодной скале, вишу и чувствую себя слабым ребенком, голодным, с волдырями, вздувшимися на руках и ногах, с нестерпимой болью в мышцах.

Искусство выживать постигается тогда, когда ты отказываешься подниматься дальше. Искусство покорения вершин осваивается тогда, когда ты продолжаешь карабкаться вверх.

«Если я умру здесь, — шепчу я скале, — если я упаду и разобьюсь насмерть, я буду считать, что жил, пусть не очень праведно, но жил в полной мере». И, собрав все свои силы, я снова начал карабкаться вверх. И, подобно шотландскому королю Роберту Брюсу I, научившемуся упорству и терпению у паука, с восьмой попытки я одержал победу. Испытывая приступы тошноты, оставляя струйки слюны на скале, я наконец-то преодолел оставшийся вертикальный отрезок и распластался на плоской вершине. Меня била дрожь, я с трудом переводил дыхание, больше похожее на рыдания, казалось, я впервые был на грани полного истощения.

Для покорения горных вершин ты не берешь с собой ничего лишнего — только крайне необходимое. Горы учат дисциплине — и, заметьте, совершенно бесплатно. Говорят, время — лучший учитель, но, к сожалению, оно убивает всех своих учеников. Горы тоже хороший учитель и не такой беспощадный, лучшему ученику они оставляют жизнь. Горы учат меняться. Здесь погода может мгновенно из прекрасной превратиться в отвратительную. Один и тот же склон в один момент может показаться вполне доступным, в другой — матерью, от груди которой восточный ветер старается оторвать твой окоченевший труп.

Многочисленные попытки покорить Перст Всевышнего дали мне возможность понять, что значит держаться на кончиках пальцев. Когда я, дрожащий от слабости, наконец оказался на вершине стелы, я понял, что всю свою жизнь держусь на кончиках пальцев.

Я перевернулся на спину. Я лежал на вершине, и между мной и безжалостно синим небом не было ничего. Я поднялся сюда налегке, ничего не взяв с собой, на этой плоской вершине не было места для кого-то еще — людей или привидений, не было места для Катрин, Уильяма, моей матери, отца. Они были далеко внизу. Не было призрака ребенка, и не всплывала в памяти медная шкатулка. В горы меня гнала не жажда риска или побед, а желание чистоты и возможность сосредоточения. Когда у тебя есть всего пять секунд, чтобы не сорваться вниз, превратившись в месиво из костей и порванных кишок, когда твое тело держится на восьми пальцах, затем на семи, пяти… ты делаешь выбор между черным и белым и полагаешься только на первозданный, ничем не отягощенный инстинкт.

Когда ты карабкаешься вверх на пределе сил и наконец добираешься до какой-нибудь недоступной вершины или уступа, перед тобой открывается новая перспектива, на мир смотришь по-другому. У тебя не просто угол зрения меняется, ты сам меняешься. Говорят, нельзя вернуться назад. Я это понял, когда после четырех лет скитаний по дорогам вернулся в Высокий Замок. Я ходил по тем же залам, видел тех же людей, но я никак не мог вернуться. Все было другое, я на все смотрел иными глазами. Такие же перемены происходят с тобой, если ты поднимаешься в горы, пусть ненадолго. Взбираешься на вершину, смотришь на мир с высоты, вниз спускаешься новым человеком, и мир для тебя неуловимым образом изменился.

И без метафизики есть много того, на что следует посмотреть с высоты горных вершин. Если ты сидишь, болтая ногами, на краю глубокой пропасти, ветер бьет тебе в лицо, а твоя тень стремится вниз, возможно, не имея шанса достичь земли… ты начинаешь видеть многое из того, что ранее не замечал.

Когда мы бродяжничали по дорогам, у нас был свой тайный язык. Мы говорили: «Пакс», если наши руки оказывались в чужой седельной сумке. Мы говорили: «Ушел в гости к местным», когда брат после битвы отправлялся на какое-нибудь темное дело. «Где брат Райк? Ушел в гости к местным». В Высокогорье Ренара тоже было свое выражение, которое я впервые услышал, поднявшись в сопровождении сэра Макина в деревню Гаттинг. «Взять камень на прогулку». Я думал, это какая-нибудь местная присказка. В последующие годы я часто слышал это выражение, когда кто-то отправлялся на какое-то тайное дело. «Взять камень на прогулку».

Но стоит раз услышать фразу или слово, и они будут задевать слух повсюду. «Лишиться своего стада» — еще одно выражение, распространенное в Высокогорье. Его я услышал от рекрутов на главной площади для строевых занятий. «Знаешь Джона Брина? Так вот, пока я был в карауле, он снял тетиву с моего лука. — И что ты собираешься делать? — Что сделано, то сделано. Что теперь об этом беспокоиться. А он лишился своего стада».

Высоко в горах, особенно труднодоступных, ты получаешь преимущество — свежий взгляд. Глядя на скалы, острые вершины, обрывистые склоны, замечаешь для себя нечто новое. Тени отступают, позволяя свободно скользящему взгляду определить, где земля лежит не совсем правильно. Для этого необходимо свободное созерцание, болтание ногами над пропастью, усмирение вихря мыслей, которые, как снежная пурга в стеклянном шаре, застилают видение. Все должно утихомириться, и тогда окружающее предстает в полной ясности: тот же пейзаж, но только с новыми деталями. На высоких склонах долин и узких ущелий камни стоят слишком тесно друг к другу, и как-то слишком непрочно. Вначале глазу кажется, что все естественно. Чтобы составить так камни, потребовалось бы бесконечно много времени, да и для чего их так составлять?

Оказывается, «взять камень на прогулку» было для жителей Высокогорья реальным и вполне естественным делом, хорошо всем известным, так что и объяснять ничего не нужно было. В течение многих поколений мужчины, уходившие в горы пасти коз, коротали время за тем, что сносили камни со склонов повыше и постепенно укладывали их один на другой, как до них это делали их отцы и деды.

Если мужчина Ренара набирался наглости и отваживался пасти своих коз на чужой территории, то на него вдруг обрушивалась каменная кладка, и он лишался своего стада. В том случае, если наглец был не из Ренара, потери многократно увеличивались.

* * *

Трудно бежать и не упустить нить, если эта нить — план действия — вытягивается из памяти, спрятанной в медной шкатулке, тем более если тебя преследуют тысячи солдат. Но если даже враги называют жителей Анкрата хитрыми, то я называю нас умными. Я потянул за нить и неожиданно в совершенно новом ракурсе увидел склоны, по которым мы бежали вверх. Вернее, в старом, но забытом.

Из дневника Катрин Ап Скоррон

25 октября, 98 год Междуцарствия

Анкрат. Высокий Замок

Снова мои комнаты. Я постоянно нахожусь в своих комнатах. И снова мне снился тот сон. С Йоргом. И снова у меня в руке кинжал с узким лезвием длиною в двенадцать дюймов. Йорг стоит, раскинув руки, и смеется надо мной. Смеется. Я стою в разорванном платье с кинжалом, а он смеется, и я бросаюсь на него, и он бросается… я пронзаю его кинжалом. Старая Ханна наблюдает за происходящим и улыбается. Но ее улыбка какая-то нехорошая. Когда Йорг падает, я вижу на нем синяки. На шее. Темные. И я практически вижу на его шее отпечатки пальцев, особенно явственный отпечаток большого. Я пропускаю атласные лоскуты разодранного платья между пальцами и чувствую, что не платье, а моя душа разорвана на части. Мои воспоминания борются с моими снами. Каждый божий день. И я не знаю, кто победитель, а кто побежденный. Я не могу вспомнить.

7 ноября, 98 год Междуцарствия

Анкрат. Высокий Замок. Колокольня

Я наконец-то нашла уединенное место, в самой высокой башне Высокого Замка — только я, вороны и ветер. Здесь только один колокол — огромный, из железа. В него никогда не звонят. И сейчас у него только одно предназначение — защищать меня от ветра.

Мне очень нравится одиночество. Все дамы меня раздражают, даже самые умные из них. Нигде в замке нет покоя, лишь ощущение, что что-то не так, и это что-то нельзя ни потрогать, ни словами определить. Здесь я нашла буквы «О. Й. А.», они в том месте, где колокольня нависает над внешней стеной главной башни замка. Не представляю, как туда можно было добраться. Это многое говорит об Опоросе Йорге Анкрате. Даже его имя недосягаемо.

Сегодня к моей комнате подходил Сейджес. Постоял у двери. Снова приехал принц Стрелы. Принц и его брат — Оррин и Иган. Сарет говорила, что они приедут. Крутиться вокруг меня и вынюхивать. Именно так она и сказала. Как будто они кобели, а я сука в период течки.

Я не сука в период течки. Я в состоянии сексуальной агрессии. Могу быть стервой. Могу быть стервой каждый день. Я не хотела, но заставила сегодня Мэйри Коддин плакать.

И все же есть что-то особенное в Оррине и Игане. Бабушка бы сказала, что у обоих слишком яркий темперамент. Слишком яркий для обычных людей. Но я никогда не считала себя обычной. И если у них действительно такой темперамент — если они воспламеняют меня, или это мое состояние сексуальной агрессии воспламеняет их — что из того? Полагаю, что я их притягиваю. Иначе зачем они оба вернулись в Высокий Замок, если не прошло еще и месяца после их первого визита? Не думаю, что они соскучились по приятному обществу короля Олидана. Я не думаю, что обаяние Оррина или опасность, исходящая от Игана, производят какое-то впечатление на этого ужасного старика. Боюсь, что сам дьявол не сможет заставить Олидана остановиться и задуматься. Боюсь, он не склонит голову и тогда, когда по велению Господа ангел явится к его дверям.

Сарет говорит, оба принца претендуют на меня. У нее грязный рот. Она говорит, что оба принца будут просить моей руки. Даже несмотря на то, что я не старшая дочь Скоррона и отец уже обещал союз и землю королю Олидану. Она говорит, что оба принца будут просить моей руки, но их интересует не моя рука и не мое приданое. Она много еще чего говорила, но ее рот чернее чернил на моем пере. И если они спросят, что я им отвечу? И на братьев они вовсе не похожи. Один чистый и светлый, как мой добрый сэр Гален, второй — мрачный и притягательный, как Йорг, который убил сэра Галена.

Прошлой ночью мне снова снился сон. Я проснулась, продолжая говорить, но что я говорила, не могу вспомнить. Помню кинжал. Длинный. Знаю, что должна им кого-то ударить. Помню, что Йорг причинил мне боль. Мне следует вернуться и прочитать свой дневник, но почему-то мои руки не желают листать страницы назад, только вперед. Я видела об этом сон.

Сейджес снова стоит у моей двери. Принцы ждут.

Мне не нравятся глаза этого человека.

Горгот ни на кого не похож. Не существует шаблона для отливки подобных левкротов. Он вышел из материнского лона уже весь перекрученный ядами Зодчих и с детства шел по изломанной тропе судьбы. Ребра, толстые и черные, прорывают плоть и торчат во все стороны, кожа краснее крови, а под ней тугими волнами движутся мышцы. Несмотря на то, что он был создан воевать и наводить ужас, он важен для меня, как немногие из племени Адама, к тому же большинство из них уже лежат мертвыми в земле.

14

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

На следующий день после того, как мы покинули пески Тара и поехали по зеленым лугам Тертаны, я забрал у Макина шкатулку. В ее медном чреве я чувствовал острые края своей потерянной памяти и запертый внутри яд. Как-то Макин сказал мне, что человек, не знающий страха, не имеет друга. Неловко сжимая в руке шкатулку, увитую терновой веткой, я вдруг подумал, что наконец обрел друга. Я покрутил шкатулку, рассматривая ее бока. Ничего хорошего в ней не было, кроме моего прошлого. Должен ли человек немного бояться самого себя? Бояться того, что он может сделать. Знать, кто ты и на что ты способен, — ужасно скучно. Так и не открыв, я положил шкатулку на дно своей седельной сумки. Я ничего не спросил о Катрин. Я взял кинжал у Грумлоу взамен исчезнувшего своего и продолжил путь в Химрифт.

Мы ехали на север по широкой равнине, весенний ветер свободно гулял по ней и делал ее похожей на волнующееся зеленое море, по которому катилась одна зеленая волна за другой. Есть где разгуляться коню, пуститься галопом по равнине, ограниченной по краям темной стеной леса. Я дал волю Брейту, и он понесся, словно за нами гнались все черти преисподней. Братья тоже припустили и старались не отставать, всем очень хотелось поскорее оставить Тар как можно дальше позади. Древний огонь невидимо все еще полыхал там. Через тысячу лет гора Хонас, где я зажег Солнце Зодчих, возможно, станет похожей на Тар и по истечении времени вернется людям Землей Обетованной, а пока будет неприветливой, изгоняющей.

Когда мы вечером остановились на ночлег, я впервые увидел ребенка: он мертвый лежал в высокой траве у нашего лагеря. Я отбросил одеяло и пошел к нему. Горгот и Гог, устраивавшийся спать рядом с ним, наблюдали за мной. На месте, где лежало тело ребенка, никого не было. Я уловил лишь аромат, кажется, белого мускуса. Пожав плечами, я повернул назад. Есть вещи, о которых лучше сразу забыть.

Два дня мы ехали по берегу реки Райм, которая текла на восток между землями Тертаны и ее соседями. Когда-то берега Райма были садом императора, возделанным и ухоженным с необычайной заботой и утонченностью. Постоянное смещение границы государства то в одну сторону, то в другую, — и вместо сада теперь руины и грязное месиво под ногами.

В какой-то момент мы ехали по полю древних камней — сотни и сотни камней, уложенных рядами, среди них отдельно стоящие глыбы чуть выше и чуть шире обычного человека, вросшие в землю, покрытые мхом, а вокруг колышется трава по колено. До прихода Зодчих камни уже были здесь, так мне говорил Лундист. Тревожащая сила пульсировала между этими монолитами, и я пришпорил коня, заставляя братьев следовать за мной. Благоразумно покинуть это место как можно быстрее.

На четвертый день нашего путешествия пошел дождь, он моросил с раннего утра и до заката. Какое-то время я ехал рядом с Мейкэлом, который мерно покачивался в седле на своей серой кобыле. Он всегда раскачивался так, словно плыл по морю, неуклюже сутулясь вперед и отваливаясь назад.

— Мейкэл, ты любишь собак? — спросил я.

— He-а, говядина или баранина лучше.

Я ухмыльнулся.

— Оригинальная мысль. Я подумал, может быть, они тебе нравятся из-за своей глупости.

Зачем я издевался над Мейкэлом? На самом деле я его почти любил.

Я вспомнил, как однажды возвращался в лагерь после разведки в Маббертоне и его окрестностях, плавно переходивших в Топи Кена. Я съехал с тропы, тянувшейся по болотистой местности, и пустил Геррода раздвигать грудью невысокие кустарники и пушицу. Вначале я решил, что это взвизгнула деревенская девка, по глупости натолкнувшаяся на братьев, но это оказалась собака, которую эти двое братьев тыкали чем-то острым. Я спрыгнул на землю, схватил их за волосы — два пучка: один черный, другой рыжий — и оттащил в сторону. Они закричали, один даже в ярости попытался схватить меня. Я полоснул кинжалом по его ладони — молниеносное отточенное движение.

— Тебе не надо было этого делать, брат Йорг, — проворчал Джемт, прижимая к себе пораненную руку, с которой тонкой струйкой стекала кровь. — Тебе не надо было… а-а…

— Не надо? — переспросил я, когда братья начали обступать нас. — Скажи мне, брат Джемт, где я был, пока ты оттачивал свои военные приемы на этой беззащитной собачонке?

Джоб стоял рядом с Джемтом и потирал голову в том месте, где лишился клока волос. Я многозначительно посмотрел на собаку, он присел и разрезал веревку, освобождая пса.

— Ты был в городе, осматривался там, — ответил Джемт, его лицо сделалось пунцовым.

— Все верно, я осматривал Маббертон, — сказал я. — Куда мы собираемся нагрянуть «со слоном»,[2] как выражается твой брат-идиот. И вам было приказано сидеть здесь тихо.

Джемт сплюнул и левой рукой зажал рану.

— Я сказал: «Сидите тихо и не поднимайте шум на этом вонючем болоте, чтобы ни один головастик, ни одна жаба не вздрогнула от воя этой чертовой собаки». Кроме того… — я повернулся и обвел взглядом свою малочисленную банду, — мучить безответную псину значит накликать неудачу. Нельзя этого не знать, если у вас есть хоть капля мозгов и вы умеете читать.

Макин первым поддержал мой спектакль, его губы растянулись в широкой улыбке.

— Я умею читать, — сказал он, немало удивив братьев. — И в какой книге это написано, брат Йорг?

— Такая большая толстая книга, и называется она «Пошел ты ко всем чертям», — ответил я.

— И мучить собаку — к неудаче? — все с той же улыбкой спросил он.

— Да, знаю из личного опыта, — ответил я ему тогда.

А сейчас я чувствовал, как дождь тонкими струйками стекал по моему лицу, а мы все ехали по берегу Райма. Я тряхнул головой, отгоняя воспоминания.

— Брат Мейкэл, ты помнишь ту собаку, что твой брат нашел перед тем, как мы сожгли Маббертон? — спросил я.

Конечно же, Мейкэл не помнил, в его голове вообще мало что удерживалось. Мейкэл посмотрел на меня, поджав губы, и смахнул с лица воду.

— Мучить собаку — к неудаче, — сказал он.

— Неудача постигла твоего брата, — напомнил я, — на следующий же день.

Мейкэл смущенно нахмурился и медленно кивнул головой.

— Все знают, что нельзя причинять вред своей еде, — сказал Мейкэл. — От этого мясо портится.

— Еще одна оригинальная мысль, брат Мейкэл, — вздохнул я. — Ради них я держу тебя подле себя.

Собака прибежала к нам на следующее утро перед тем, как мы атаковали Маббертон, будто я был ей другом, ну или кем-то в этом роде. И не отходила, пока я не дал ей хорошего пинка — бесплатный урок о том, как устроен этот мир. Мейкэл бессмысленно улыбался и продолжал раскачиваться в седле.

Химрифт находится в герцогстве Маладон, где голодное море волнами накатывается на ту малую часть Дейнлендз, которую оно не может проглотить. Туда из Высокогорья Ренара ведет старая извилистая дорога, и другой нет. Нам предстоит путешествие в несколько недель. В длительных путешествиях устанавливается определенный режим. Мой распорядок дня включал час интенсивных упражнений с мечом под руководством сэра Макина. Я упражнялся каждый вечер перед тем, как окончательно стемнеет. И делу этому я отдавался целиком — хороший способ отключить мысли о прошлом.

Долгое время я воспринимал меч как средство нести смерть в толпу. С братьями я часто оказывался в окружении неопытного и неумелого врага, который предпочитал не драться, а спасаться бегством. И я привык использовать свой меч для самой примитивной резни. Конечно, мне иногда попадались более или менее искусные противники среди солдат, которых посылали уничтожить нас. Опытные воины встречались среди хорошо обученных наемников, сопровождавших торговые фургоны, и наших конкурентов на дорогах, охотившихся за той же добычей, что и мы.

Когда я увидел в деле сэра Макина и потом, когда сам вступил в поединок с принцем Стрелы, я понял разницу между подмастерьем и мастером. Разумеется, чтобы стать мастером, требуется время, и требуется не думать о фермере, который тайно крадется за тобой, чтобы всадить вилы тебе в шею, пока ты пытаешься блеснуть своими ложными выпадами и ловким отражением ударов.

Вот поэтому я упражнялся с Макином изо дня в день, тренируя мышцы, развивая способность тонко чувствовать клинок и не противоречить его воле. С каждым днем я становился все искуснее, а он каждый раз меня чуть-чуть превосходил. И я начал его ненавидеть, самую малость. Когда ты достаточно долго работаешь с мечом, то начинаешь чувствовать определенный ритм. Но это не ритм противника, а некая необходимость двигаться в такт выпадам и ударам, словно твои глаза видят еще не родившееся движение, а тело предугадывает его, будто танцует под музыку. И как только я улавливал эту едва слышимую музыку, Макин чувствовал это и начинал действовать быстрее, вынуждая меня отступать. Я мог различить только ее слабые звуки, но даже этого было достаточно, чтобы во мне пробуждалась энергия боя.

Если вы едете от Высокогорья Ренара на север или восток, то вам неизбежно придется переправляться через реку Райм. Учитывая, что ширина реки была никак не меньше четырехсот ярдов, для переправы непременно требовался перевозчик.

Но была альтернатива. Мост в вольном городе Римаген. Мост, перекрывающий такую водную ширь — чудо, которое я решил увидеть собственными глазами, это куда интереснее, чем чуть выше по течению торговаться с владельцем ветхого парома.

Мы направились к Римагену через холмы Кентроу, опутанные узкими долинами, густо усыпанными камнями, где лошадям ничего не стоило переломать себе ноги. Скука, сопутствующая длительным путешествиям, никогда не беспокоила меня, даже когда приходилось преодолевать милю за милей в поисках лихого развлечения или добычи, а часто того и другого. Но после Тара молчание оказалось для меня тяжелым испытанием. Мысли мои плутали по каким-то мрачным катакомбам. Я не знал, какая существует связь между Катрин, моим исчезнувшим кинжалом и мертвым ребенком, но я должен был восстановить эту связь четко, со всеми подробностями. Я знал, где кроется ответ, но ловил себя на мысли, что не хочу его находить. Не хочу открывать шкатулку.

Мудрость брата Мейкэла заключается в том, что он знает, что он глуп, и потому позволяет собою управлять. Глупость всех остальных состоит в том, что мы не ведем себя подобно брату Мейкэлу.

15

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Когда мы ночевали в одной из теснин Кентроу, Гогу приснился дурной сон. Дурной настолько, что мы, не разбирая дороги, бросились спасаться бегством, путаясь в наших тлеющих одеялах, лавируя между потоками и брызгами огня, бушевавшего вокруг. Пока мы в темноте ловили лошадей, спотыкаясь о камни и натыкаясь на кусты, в глубине долины сияло ярко-красное зарево.

— Вернемся туда, и этот маленький монстр поджарит нас заживо, — сказал Райк; в свете зарева его лицо приобрело демонические черты.

— Раньше он никогда так не воспламенялся, — заметил Грумлоу, рядом с Райком выглядевший лилипутом.

Впереди, за чертой огня, к которой нам не хотелось подходить, к которой мы не могли подойти, Горгот ждал момента, чтобы вернуться в лагерь. Его силуэт на фоне зарева был похож на какого-то ужасного наука, ребра торчали в стороны, как лапки.

Вернулся юный Сим, он вел моего Брейта и своего коня.

— Зимой такой костер был бы очень кстати. — Он кивнул в сторону зарева, пожал плечами и повел лошадей дальше. Он умел с ними обращаться. Когда-то он служил помощником конюха, а в юном возрасте проводил время в борделе, и не столько тратил там деньги, сколько зарабатывал.

Мы разбили новый лагерь и ждали, когда можно будет посмотреть, что осталось от нашего старого.

Едва забрезжил рассвет, мы с Горготом отправились туда. Камни, остывая, потрескивали и жгли даже через подошвы сапог. Мейкэл увязался за нами, похоже, ему нравился левкрот.

Мы нашли Гога мирно спящим на земле, выжженной до черноты. У меня в руках был единственный оставшийся фонарь, и я поднес его к лицу мальчика. Вначале он крепко зажмурился, а потом перевернулся на другой бок.

— Прости, что беспокою, — хмыкнул я и сел, но тут же вскочил, обжегши задницу.

— Он меняется, — сказал Горгот.

Я тоже это заметил. Красно-черные крапины на его коже приобрели ало-серые оттенки и стали больше похожи на всполохи пламени, будто огонь спрятался внутри и замер. Горгот остался спать с Гогом на пепелище, а мы спали в новом лагере. Утром левкроты к нам присоединились, и Гог бежал к костру, на котором готовился завтрак, так, словно огонь был для него в диковинку. Не успел он приблизиться к костру, как пламя вспыхнуло ярче, а вода в котелках у Роу, которую он только что набрал из ручья, начала кипеть.

— Ты разве не видишь их? — спросил Гог. Горгот поспешно оттащил его от костра и подальше от лагеря.

— Нет, — ответил я, следуя за ними. — И тебе лучше «их» не видеть. Очень скоро мы встретимся с человеком, который знает о таких вещах все. А до той поры… не воспламеняйся.

Я сидел вместе с ними на каменистом склоне. Мы играли в «камни-палочки». Казалось, если тебе восемь лет, ты легко можешь стряхнуть с себя любые впечатления и эмоции, по крайней мере, на короткий срок. Гог смеялся, когда выигрывал, и улыбался, когда проигрывал. Я всегда вступал в игру только ради победы, но реакция Гога меня не раздражала. Когда амбиции вцепляются в тебя своими острыми клыками, трудно просто наслаждаться жизнью.

— Хороший мальчик, — Мейкэл протянул Гогу собранные им палочки — маленькие в его грубой руке. — И плохие сны.

При этих словах я нахмурился. Горгот заворчал.

— Мы все большие засони, — сказал я. — Все могло очень плохо кончиться. — Я вспомнил ощущение жара, запах гари и мои натужные попытки вырваться из плена собственного ночного кошмара.

Мы с Горготом нашли объяснение одновременно, но он заговорил первым:

— Сейджес.

Я медленно кивнул; только сейчас я начал осознавать, насколько был глуп. Коддин прав: многие будут стремиться завладеть таким оружием, как Гог. На сей момент Повелитель снов уже дважды насылал на меня сны, но не смог меня убить, и решил действовать через сны Гога.

— Тем более надо торопиться. — А сам подумал: «На третий раз все может получиться». Нет смысла испытывать судьбу, пока у тебя в руке не окажется меч, достаточно большой, чтобы разделаться со всеми врагами.

Заглотив завтрак, мы поспешили к Римагену. За холмами Кентроу недалеко от реки на горном хребте прилепилась маленькая крепость. Оттуда контролировалась дорога к городу. За крепостью яркой лентой виднелась река и верхушки башен моста.

Мы рысью приближались к крепости: Кент и Мейкэл по бокам, Гог крепко вцепился в мою спину, Горгот бежал трусцой рядом. Макин и Райк ехали сзади и о чем-то пересмеивались. Макин, если постарается, может заставить Райка даже расхохотаться. За ними ехали Грумлоу, Сим и Роу. Полагаю, стражников крепости вид Горгота привел в ужас, хотя на расстоянии они не могли его хорошенько рассмотреть. До какого-то момента Кент был от меня справа, Мейкэл слева, и вдруг седло серой кобылы опустело. Я резко натянул поводья, разворачивая Брейта, и молниеносно спрыгнул на землю, пока остальные проскакали мимо в полной растерянности. Это был удачный выстрел. Хорошему лучнику очень не просто поразить цель на расстоянии, что отделяло нас от крепости. Но он смог, и оперенный конец торчал у Мейкэла в горле, а острый окровавленный наконечник выступал на целый фут с другой стороны. Мейкэл смотрел на меня растерянным, странным взглядом, когда я опустился на колено рядом с ним.

— Время умирать, брат Мейкэл. — Не хотелось ему лгать. Я взял его за руку.

Он смотрел мне прямо в глаза, пока братья разворачивали лошадей и отстреливались.

— Король Йорг. — Я понял по губам Мейкэла, кровь текла из уголков его рта. Он выглядел нелепо в шлеме, съехавшем на бок, и в нем появился свет, будто после падения с лошади все неисправности в его голове разом починились и все встало на свои места. Раньше он никогда не называл меня «королем», казалось, он знал только одно слово — «брат».

— Брат Мейкэл, за свою жизнь я потерял много братьев, но немногим мне удалось посмотреть в глаза, — сказал я. Рука Мейкэла ослабла, он закашлялся кровью и испустил дух.

— Что за черт? — Макин спрыгнул с коня.

Я не сводил взгляда с блестящего наконечника стрелы, с капельки крови на нем, с отражения лица ребенка, искаженного на его выгнутой поверхности. Я видел красный кинжал и Катрин, идущую среди могил.

«Здравствуй, Йорг», — сказала она тогда.

— Он мертв. — Кент опустился на колени рядом с Мейкэлом. — Не пойму, как это могло случиться? — Стрела, пронзившая горло, не давала ответа.

Я выпрямился и, проходя мимо лошади Макина, снял щит с седла. Холод мурашками расползался по моему телу, покалывал щеки. Со своего седла я снял арбалет нубанца, убедился, что он заряжен и стрел достаточно.

— Йорг? — Кент неловко поднялся на ноги.

— Я в крепость, — сказал я. — Никто оттуда не уйдет живым. Это понятно? Убью любого, кто последует за мной. — И, не дожидаясь реакции братьев, направился к крепости.

Я прошел около сотни ярдов, когда, просвистев, где-то далеко по левую сторону от меня упала еще одна стрела. Стрела, поразившая Мейкэла, была странной, выпущенной без серьезного намерения попасть в цель. Арбалет нубанца висел у меня на плече, тонкие шнуры удерживали стрелы в желобках.

На зубчатой стене крепости я уже видел четырех человек. Нас разделяли пятьдесят ярдов, и они открыли стрельбу. Я поднял щит. Одна стрела вонзилась в него, обозначилась металлической точкой наконечника с внутренней стороны, остальные стрелы с сухим треском рассыпались по камням.

Честно говоря, крепость не была крепостью в полном смысле этого слова, скорее наблюдательным пунктом. Там мог разместиться гарнизон из тридцати человек при условии, если солдат поставить локтем к локтю, но, по всей видимости, гарнизона в полном составе здесь уже давно не было.

Когда я подошел достаточно близко, люди на стене крепости рассмотрели меня и воспрянули духом. К ним приближался юнец не старше шестнадцати, вооруженный арбалетом. К четверке присоединилось еще трое: не солдаты, никакой военной формы, так — разношерстная ватага; они смотрели на меня сквозь опускную решетку ворот.

— Разве вы не хотите впустить меня? — крикнул я.

— Как твой дружок? — крикнул в ответ толстяк. Его товарищи засмеялись.

— Отлично. Что-то испугало его лошадь, и он упал с нее. Очухается и встанет. — Я вытащил из щита стрелу. — Чья стрела? Могу вернуть. — Я был совершенно спокоен, никакого волнения, и вместе с тем чувствовал какой-то вихрь, темнело небо, и он несся ко мне над землей, поросшей высокой травой.

— Давай, — за решеткой один из охраны фыркнул и начал поворачивать колесо, демонстрируя крепкие мускулистые руки, белые под грязной одеждой. Решетка медленно ползла вверх, ее цепи наматывались на зубчатые колеса.

Двое на стене переглянулись. Нетрудно было догадаться, что они хотели получить с меня не только стрелу. Я пошел к решетке и должен был оказаться возле нее как раз в тот момент, когда она поднимется достаточно высоко, чтобы пройти под ней, не нагибаясь. Я почувствовал вонь, от которой после нескольких ночей на свежем воздухе у меня защипало глаза. Вихрь, который несся ко мне по сокровенной пустоте моего сознания, обрушился в тот момент, как я вошел в крепость. Я протянул стрелу ближайшему ко мне стражнику — худому парню, державшему в руке ни больше ни меньше как топор палача. Он поднял руку, и в следующее мгновение стрела торчала у него из глаза.

В таких ситуациях неизбежно возникает несколько секунд всеобщего молчания и замешательства, и только потом раненый начинает кричать. Те немногие, которые в эти короткие секунды сохраняют способность действовать, имеют шанс прожить долгую жизнь. Из семерки стражников только один начал действовать прежде, чем раненый закричал, но я его опередил. Не успел он протянуть ко мне руку, как я схватил его за запястье, ударил по локтевому суставу щитом Макина, крутанул его так, что он сшиб с ног стоявшего рядом стражника и только потом ударился головой о стену. Люди с быстрой реакцией имеют шанс прожить долгую жизнь, но иногда именно из-за этой своей способности они оказываются первыми в очереди на тот свет.

Я отступил назад, практически к самой решетке ворот, которая начала опускаться, сорвал с плеча арбалет нубанца, развернул его и, практически не целясь, нажал одновременно оба спусковых крючка. Обе стрелы попали в одного человека. С одной стороны, пустая трата стрел, с другой — этот стражник единственный был в стальных доспехах, в которых теперь сияли две большие дырки.

Решетка со стуком опустилась у меня за спиной, подняв ветерок, пробежавший по моему затылку. В поле моего зрения оставалось еще четыре стражника. Здоровяк у колеса решетки схватился за меч, сбитый поднимался, он особенно не пострадал. Еще пара, по виду братья: широкоплечие с всклокоченными волосами и гнилыми зубами, — двинулись ко мне. Они сделали правильный выбор. Когда превосходишь противника числом, бросайся в бой, пока противник не бросился на тебя. Я толкнул ворота, чтобы увеличить ударную силу. За надвигавшейся парочкой был перевес, но если, прикрываясь щитом, броситься вперед, да еще нацелиться металлическим краем щита в уязвимое место, например горло, то и у меня может появиться преимущество, несмотря на то, что я уступаю в весе.

У меня не было страха, лишь необходимость убивать, что-то подкрадывалось ко мне, заползало внутрь, и смыть это нечто можно было только кровью.

Один из уродов упал у моих ног. Кровь, слюна, осколки зубов брызнули мне в лицо. Второй навис над нами, когда я выхватил из сапога кинжал Грумлоу.

Орудовать кинжалом — кровавое дело. Ты чувствуешь, как лезвие входит в плоть, пронзает ее до самых костей, и на тебя фонтаном хлещет кровь, в ухо бьет крик, через рукоятку передается судорога боли. Я мог бы сказать, что все это помню, но я не помнил. Мною овладела ярость, залила мир алой краской, я ревел зверем и убивал. И словно со стороны видел, как отбежал от ворот и выхватил меч и как по сигналу гарнизон по двум узким лестницам справа и слева поспешил вниз. Первые попытались отступить назад, но на них напирали те, что были у них за спиной.

Я убивал их не за Мейкэла, не из восторга бойни или в подтверждение горделивой легенды о короле Йорге. У меня, как и у Гога, внутри таился огонь, и были дни, когда одной искры было достаточно, чтобы он вспыхнул и вышел из-под контроля. Возможно, это было единственной и настоящей причиной, заставлявшей меня пересекать одно королевство за другим, чтобы найти укротителя огня для своего маленького монстра. Возможно, я хотел убедиться, что такого рода огонь можно утихомирить и держать под контролем, что он не убьет нас обоих. Пустившись на такое безрассудство, я остался в живых, но оно стоило жизни четырнадцати воинам гарнизона. И через те же самые ворота я вышел, пошатываясь от пьянящего изнеможения. Братья покинули свои посты по периметру крепости и последовали за мной к нашим лошадям.

— Йорг, — окликнул меня Макин.

Я обернулся, братья остановились.

— Красный Йорг, — сказал Красный Кент и ударил себя в грудь.

— Красный Йорг, — проворчал Райк и топнул ногой.

Горгот тоже топнул своей огромной ногой. Макин обнажил меч и с лязгом ударил им о свой нагрудник. Братья подхватили боевой лязг. Я опустил голову, оглядывая себя, — я был сплошь красным от крови, чужой крови. Красный, как Кент в тот день, когда мы его впервые встретили. И я знал, почему он не любил говорить об этом. Я подошел к Мейкэлу и снял с седла его серой кобылы топор палача.

— Сделаем для него пирамиду из камней, — сказал я. — И головы стражников положим кругом, чтобы охраняли его. — Я бросил топор Райку. Он поймал его и без возражений направился к крепости. И мне показалось, что в эту минуту в его голове не было мыслей о грабеже и добыче.

Мы сложили пирамиду из камней. Горгот приносил камни, которые человек не мог даже прикатить. Кто мог сказать, одобрил бы Мейкэл головы стражников, или ему было бы все равно, но мы выложили головы как почетный караул вокруг его могилы. Не знаю, чего бы мог пожелать Мейкэл. Он практически не существовал для меня до самой последней минуты своей жизни. Я удивился, что его смерть тронула меня. Но это было именно так.

16

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Меч разит человека и выпускает из него жидкость. Жидкости могут быть семи цветов. Артериальная кровь — алая, венозная — темно-красная, желчь имеет цвет свежескошенной травы, жижа из вспоротого живота — коричневая, но все эти жидкости, высыхая, оставляют пятно ржаво-смоляного цвета. Красному Йоргу самое время отправиться к ручью и смыть с себя кровь всех стражников крепости. Я наблюдал, как розовеет вода, закручиваясь водоворотами.

— Ну и что все это значит? — подходя сзади, спросил Макин.

— Они убили моего идиота, — ответил я.

Повисла пауза. По-моему, со мной Макин каждый раз вынужден был брать паузу, словно я постоянно ставил его в тупик.

— Мы в Норвуде говорили тебе, что Мейкэл умирает, но ты даже внимания на это не обратил, — помолчав, сказал Макин. — Почему сейчас тебя это задело? Скажи правду, Йорг.

— Что есть истина? — Я смыл с рук остатки крови. — Помнишь эти слова Понтия Пилата? Что есть истина?

— Отлично, можешь не продолжать, — сказал Макин. — Нам нужно спешить и перейти через мост, пока о твоем подвиге еще никто не знает.

Я выпрямился, стряхнул воду с волос.

— Я готов. Пошли.

Пока братья садились на лошадей и выезжали на дорогу, я улучил минуту и напоследок еще раз подошел к каменной кладке. Некромантия запульсировала у меня в груди, эхом отозвалась боль: боль раны, боль от коварного предательства, горячей и красной струйкой из меня вытекали силы. Вороны, налетевшие на свежесрубленные головы, поднялись в воздух, шумно хлопая крыльями. Я молча стоял у груды камней, в голове было пусто, спроси кто, и я не смог бы описать свои чувства. Взгляд выхватил из общей картины желтые пятна лишайника, кварцевые жилы, расползшиеся по большому валуну, черные ручейки крови. Казалось, отрубленные головы наблюдают за мной. Нет, мне это не казалось. Я медленно обходил каменную кладку, и каждая голова пустыми глазницами следила за мной. Первого стражника я снял стрелой в глаз, и поймал взгляд его уцелевшего глаза.

— Йорг. — Губы, медленно двигаясь, произнесли мое имя.

— Челла? — спросил я. Да и кто кроме нее это мог быть. — Я думал, что похоронил тебя достаточно глубоко. — На мгновение я увидел, как она с нубанцем, пронзенные стрелой из его арбалета, падают в пропасть.

— Я найду тебя, сука, — тихо процедил я. Но она услышала.

Головы растянули губы в улыбках, обнажая зубы. Губы двигались. Я прочитал по губам: «мертвый король».

Я пожал плечами.

— Ну, не буду мешать пиршеству ворон, — сказал я и пошел прочь. Какие бы силы не витали над могилой Мейкэла, вряд ли они потревожат его под такой грудой камней.

Мы с братьями продолжили путь, достаточно оснастившись в крепости, так как ночью огонь Гога уничтожил почти весь наш провиант и амуницию. Римаген теснился домишками по обоим берегам Райма. Небольшой укрепленный стенами город, дым поднимается над крышами, ровно проложенные улицы. Но все мое внимание приковал к себе мост. Никогда раньше я не видел в мостах изящности. Но мост над рекой Райм поражал своим великолепием. Сверкая, он висел между двумя серебряными башнями, высотой превосходившими Логово. Казалось, в воздухе его удерживали сияющие тросы, хотя это были канаты толщиной со взрослого человека.

Через полчаса мы стояли у ворот города, выстроившись в очередь за уличными торговцами с лотками, купеческими повозками, крестьянами, ведущими на продажу коров или везущими в телегах уток и кур. И хотя мы спрятали оружие, вид у нас был бандитский. Горгот приковывал к себе всеобщее внимание, но никто не кричал от испуга и не убегал.

— А, понимаю, вы — бродячий цирк, — сказал ему крестьянин с утками в плетеной клетке и кивнул, будто соглашаясь сам с собой.

— Да, бродячий цирк, — подтвердил я, опережая Райка, пока он не сболтнул лишнего. — Я вот жонглер, — и я улыбнулся крестьянину.

Стражники у ворот были таким же разношерстным сбродом, что и в крепости. В вольном городе не было солдат, как предположил Роу, лишь вольнонаемная охрана из горожан, которые на месяц или два поступали на службу к мэру, а потом возвращались к своей обычной жизни.

— Привет, дружище, — я хлопнул по плечам парня, который по виду мог бы быть капитаном стражников в любом приличном городишке. Я широко улыбнулся, словно мы с ним всю жизнь были друзьями. — Красный Йорг со своими актерами идет присоединиться к цирковой труппе. Я вот жонглер. Хочешь посмотреть, что я умею?

— Нет, — ответил парень, пытаясь стряхнуть с плеч мои руки. Хороший ответ, по большому счету, поскольку жонглировать я не умел.

— Точно? — Я отпустил парня. — Мой друг хорошо показывает трюки с кинжалами. Посмотри на Малыша Райки. Ну чем не чудовище?

— Проходите, — сказал парень и повернулся к стоявшему за нами жестянщику.

Проходя между двумя стражниками…

— Хотите посмотреть мои трюки? Нет?

…и дальше в ворота города.

— К мосту сюда, — сказал Макин, как и на дороге, выступая проводником, словно мост высотой в две сотни футов, сверкавший в лучах утреннего солнца, никому кроме него не было видно.

— А разве мы не в цирк? — спросил я и повернул направо, где над крышами домов маячил разноцветный купол шапито. — Я жонглер!

Пришлось хорошо поработать локтями, чтобы подобраться поближе к цирковой палатке. Вокруг толпилось несколько сотен римагенцев, они запрудили близлежащие улицы, тонкими ручейками вытекали из таверн и заполняли маленькие палатки, теснившиеся вокруг главной.

— Сегодня, должно быть, воскресенье, — улыбаясь, как мальчишка, сказал Сим. Мальчишкой он и был, по большому счету.

Райк двинулся вперед, расчищая дорогу к главной палатке цирка. Он тоже рвался взглянуть на него. Не я один помнил тот особый свет, который дарил игрушечный клоун в Логове.

— Это Тэпрут? — спросил, нахмурившись, Макин.

Я кивнул.

— Должно быть.

— Отлично, — сказал Кент. Он где-то раздобыл три карамельные палочки и попытался все три сразу засунуть себе в рот.

Мы добрались до входа в палатку, подпертого колом и зашнурованного до земли, сбоку был еще один вход, поменьше и также закрытый. В пыли у входа сидели мужчина и мальчик, склонившись над доской с черными и белыми углублениями.

— Представление начнется вечером, — не поднимая головы и не глядя на меня, сказал мужчина, когда моя тень упала на доску.

— Ты получишь манкалу через три хода, если начнешь игру с последней лунки, — сказал я.

На этот раз мужчина резко поднял лысую голову, сидевшую на толстенной шее, и посмотрел на меня.

— Господи Иисусе! Да это же малыш Йорг!

Он встал, взял меня под мышки и на ярд подбросил в воздух, после чего аккуратно поймал.

— Рон, ты всегда отличался недюжинной силой! — сказал я.

— Будь справедливым, — усмехнулся Рон, — я в два раза выше тебя ростом.

Я пожал плечами.

— Мои доспехи что-то да весят, ну или хотя бы ребра защищают. — Я махнул рукой, подзывая братьев. — Помнишь Малыша Райки?

— Конечно. Макин, рад тебя видеть, и тебя, Грумлоу. — Рон заметил Горгота. — А кто этот здоровяк?

— А ты покажи ему свой фокус, — сказал Райк и захихикал, как ребенок, — покажи, не стесняйся.

— Попозже, — усмехнулся Рон. — Сейчас гирь под рукой нет. Но, похоже, ваш товарищ легко может меня переплюнуть.

Рон, или, если отдать ему справедливость, восхитительный Рональдо, выступал в цирке силачом. Он заслужил у Райка непоколебимое уважение за то, что мог поднять вес, который был Райку не под силу. Это правда, природа одарила Рона невероятно крепкими мышцами, но, думаю, Райки в силе ему не уступал, а возможно, и превосходил. Случись драка в таверне, я бы поставил на Райка, но в поднятии гирь важен правильный захват и согласованность движений, и там, где Райк проявлял нерешительность, Рон — твердость и напор.

— А скажи нам, Рон, где мы можем найти достопочтенного мистера Тэпрута? — спросил я.

Рональдо повел нас к боковому входу, оставив мальчика, который на поверку оказался карликом с первыми проблесками седины, присматривать за нашими лошадьми. Я прихватил с собой арбалет нубанца: не был уверен, что карлик справится с ворами, положившими глаз на арбалет, ну и вдруг мне захочется пронзить стрелами парочку клоунов — так, ради шутки.

Мы шли вокруг арены, как клубы пыли, поднимая ногами древесные опилки, и смотрели на круг солнечного света, падавшего из отверстия в куполе, в котором тройка акробатов отрабатывала прыжки с переворотами в воздухе. В дальнем конце палатки парусиновым холстом было отделено пространство из нескольких карманов-комнат. Здесь стоял густой запах, исходивший от клеток с животными, слышалось рычание вперемежку с глухими ударами и криками акробатов. Тэпрут стоял ко мне спиной, когда я вслед за Роном направился к нему, и отчитывал двух танцовщиц со скучающими лицами, ждавших мгновения поскорее ускользнуть.

— Смотри на меня! Задницы и сиськи. Вот что заставляет парод валом валить. И делайте вид, будто вы от этого в полном восторге. Смотри на меня.

Руки Тэпрута с длинными пальцами говорили громче его, они летали у него над головой.

— Да, мы смотрим, смотрим на тебя, — сказал я. Поговаривали, что Тэпрут приобрел свою привычку еще с тех пор, когда играл в наперстки. «Смотри на меня!» — а мальчишка тем временем обчистит твои карманы.

Тэпрут обернулся, а его руки продолжали свои выкрутасы в воздухе.

— Кого это ты притащил сюда, Рональдо? Симпатичный парень, а дружки его снаружи ждут.

Тэпрут знал меня. Тэпрут никогда не забывал ни лиц, ни событий, ни чьих-то слабостей.

— Красный Йорг, — представился я. — Жонглер.

— И давно это с тобой? — он провел рукой по подбородку. — И чем ты жонглируешь, Красный Йорг?

Я усмехнулся.

— А что у тебя есть?

— Смотри на меня! — Из многочисленных складок свой линялой разноцветной накидки он извлек бутылку темного стекла. — Садись и зови своих братьев. — Замахав руками, он прогнал танцовщиц.

Тэпрут подошел к стоявшему в углу столу, достал из ящика стаканы. Я сел на единственный стул, Макин, Грумлоу и Райк присоединились к нашей компании.

— Полагаю, Йорг, ты продолжаешь жонглировать человеческими жизнями, — сказал Тэпрут. — Только обстановку сменил на более комфортную. — Размашистым движением, не потеряв ни капли, он разлил зеленоватую жидкость по пяти стаканам.

— До тебя дошли слухи о переменах в моей жизни? — Я взял стакан. Его содержимое напоминало мочу, только более зеленого цвета.

— Полынная водка. Амброзия богов, — сказал Тэпрут. — Смотри на меня. — И, сделав гримасу, он опрокинул свой стакан.

— Абсент? Так его же в рот взять нельзя. — Я понюхал жидкость в стакане.

— Два золотых за бутылку, — сказал Тэпрут. — Разве такие деньги за дерьмо платят?

Я сделал глоток. Горечь обожгла язык. Я закашлялся.

— Йорг, тебе стоило тогда признаться мне, что ты принц. Я всегда знал, что ты какой-то особенный. — Двумя пальцами он показал на свои глаза. — Смотри на меня.

Появились остальные братья. Пригнувшись, вошел Горгот, опережая их, проскользнул Гог. Тэпрут перестал смотреть на меня и откинулся на спинку стула.

— А эту парочку я могу взять к себе, — сказал он. — Даже если они не умеют жонглировать. — Он махнул рукой в сторону трех стаканов. — Угощайтесь, джентльмены.

На дороге существует неофициальная иерархия, и полезно ее знать и соблюдать. На первый взгляд дела Тэпрута ограничивались древесными опилками и акробатическими сальто, танцовщицами и дрессированными медведями, но его деятельность была значительно шире, чем увеселение публики. Мистер Тэпрут любил знать все.

Возникла пауза, поглощая время. Многие бы испытали сожаление, но только не Тэпрут. Пауза дала понять братьям, что Макин предложением не заинтересовался. Райк первым взял стакан, за ним Красный Кент, последовала еще одна короткая пауза, и затем последний стакан взял Роу — опрокинул и вытер губы. Роу мог выпить кислоту и даже не поморщиться.

— Рон, а ты не хочешь показать Райку и Горготу трюк с бочонком? — спросил я.

Райк залпом осушил стакан, поморщился и пошел за Роном, за ними Горгот, маленький левкрот увязался следом.

— Ребята, вы тоже можете погулять тут, вдруг какому полезному трюку научитесь. — Я сделал еще глоток горькой жидкости. — И за двадцать золотых за бутылку ее содержимое останется дрянью. Макин, поищи самую короткую дорогу к чудесному мосту, — попросил я.

Братья ушли, оставив меня наедине с Тэпрутом в полумраке палатки.

— Принц Йорг? Смотри на меня! — Тэпрут улыбнулся — полумесяц зубов на толстом лице. — А теперь король?

— Какая бы женщина меня не родила, я бы все равно добыл для себя трон, — сказал я. — Будь я сыном плотника или конюха, я бы все равно заполучил его.

— Даже не сомневаюсь в этом. — Тэпрут снова улыбнулся — и с теплотой, и оценивая ситуацию. — Помнишь, Йорг, как все было?

Я помнил. На дороге счастливые дни выпадают редко. Для дикого двенадцатилетнего мальчишки дни, проведенные с бродячим цирком, были просто золотыми.

— Расскажи мне о принце Стрелы, — попросил я.

— По всеобщему признанию, выдающийся малый, — сказал Тэпрут, сложил пальцы щепоткой, приложил к губам и причмокнул.

— А по твоему признанию? — спросил я. — Только не говори мне, что ты с ним не встречался.

— Я со всеми встречался, Йорг, — ответил Тэпрут. — Ты же знаешь. Смотри на меня.

Я никогда не мог понять, люблю ли я Тэпрута.

— Вот только с твоим отцом не встречался, — продолжал он.

Я редко бывал неуверен в своих чувствах, но что касается Тэпрута с его «смотри на меня», с его танцующими руками, с его вечной игрой и образом жизни, окутанным тайной, я не мог определиться.

— Давай лучше о принце Стрелы поговорим, — сказал я.

— Хороший малый, — выдержав паузу, наконец произнес Тэпрут. — Он говорит, что думает, и его слова радуют душу.

— Хорошими малыми мир лакомится на завтрак.

— Возможно. — Тэпрут пожал плечами. — Но принц Стрелы думает, строит планы и воплощает их в жизнь. И у него на то есть средства. Флорентийские банкиры очень его любят. Мир благоприятствует коммерческой деятельности. А принц Стрелы собирает мир по кусочкам. До зимы Фенлендз станет его территорией. Довольно скоро он соберет под свое крыло много земель. Смотри на меня. Через несколько лет он явится к твоим воротам, если его никто не остановит. Не только к твоим, но и к воротам твоего отца.

— Пусть начнет с моего отца, — сказал я. Мне хотелось знать, что мой отец сделает с этим «хорошим малым».

— Кажется, у него есть брат, — продолжал Тэпрут, — Иган?

Тэпрут знал это наверняка, хотел проверить, знаю ли я об этом. Он просто наблюдал за мной. И продолжал рассказывать дальше.

— Его брат — убийца. По слухам, отлично владеет мечом, в бою злой и жестокий. На год младше Оррина, и, слава Богу, старше никогда не станет. Еще абсента?

— Кто из Сотни его поддерживает? — Я махнул рукой, отказываясь от абсента. С Тэпрутом говорить лучше на трезвую голову.

— Они б его и за флорин растерзали, — сказал Тэпрут.

— Ну разумеется.

— Но он милосердный, и это сильно играет в его пользу. — Тэпрут блаженно погладил себя по груди, словно получил долю этого милосердия. — Каждый феодал знает: если он откроет ворота принцу Стрелы, то сохранит не только свою голову, но и все, что ему принадлежит. На конгрессе его друзья проголосуют за его кандидатуру на императорский трон. И если он продолжит в том же духе и в том же направлении, то выставит свою кандидатуру на следующем конгрессе.

— Умный ход — в качестве оружия использовать милосердие.

— Еще какой умный, — Тэпрут провел кончиком языка по зубам. — Вот таков он, принц Стрелы. И ему не нужно много побед, чтобы перед ним открывались ворота. — Он посмотрел на меня, взгляд мрачный и проницательный. — Откроешь свои ворота или нет, Йорг Анкрат?

— Посмотрим. — Я водил влажным пальцем по краю стакана, извлекая звук. — Мне еще рано отказываться от амбиций, согласись. — Кроме того, открытые ворота просто обеспечивают проход другим. — А как же другие? — спросил я.

— Другие? — Тэпрут посмотрел на меня наивными глазами, такой взгляд он доводил до совершенства много лет.

Я молча смотрел на него. Наивность не сходила с лица Тэпрута. Я почесал ухо и продолжал смотреть.

— А… другие. — Он усмехнулся. — У Оррина есть поддержка. Он предсказан, этот принц Стрелы. Много предсказаний. Слишком много, мудрому трудно не заметить. Молчаливая Сестра, конечно…

— Молчаливая? — перебил я его.

— Именно. Но и другие заинтересованы. Сейджес, Леди Блу, Лунтар из Тара и даже Скилфа. — Произнося каждое имя, он внимательно изучал мое лицо — хотел понять, знаю я их или нет. Я старался сохранять непроницаемость, но для такого человека, как Тэпрут, достаточно было малейшего проблеска эмоции, чтобы знать, что у тебя на уме.

— Скилфа? — Он уже догадался, что я ее не знаю.

— Повелительница льда, — пояснил Тэпрут. — Каждый рвется разыграть свою партию. За принцем Стрелы много глаз наблюдают, Йорг. Его звезда еще не засияла в полную силу, но, уверяю, скоро это произойдет! Кто знает, как ярко и высоко она взойдет к конгрессу?

Если кто и будет знать это раньше меня, так хозяин бродячего цирка. Я переваривал сказанное Тэпрутом. Конгресс проводится раз в четыре года, до ближайшего осталось два. За мной, как за лордом Ренара, закреплено место и один голос, и Золотой Страж сопроводит меня до Вьены. Я не увижу Сотню, избирающую императора, который будет править ими. Не увижу Оррина, принца Стрелы. Если я поеду туда, если позволю Золотому Стражу тащить меня целых пять сотен миль, то я проголосую за себя.

— За Кашту,[3] жалко его, — Тэпрут наполнил стакан и поднял.

— Кого?

Тэпрут покосился на арбалет.

— Нубанца.

Тэпрут был знатоком всякой доисторической ерунды. Я не стал отказываться, он наполнил мой стакан, мы выпили за нубанца.

— Вот тоже был хороший малый, — сказал Тэпрут. — Я любил его.

— Ты всех любишь, Тэпрут. — Я облизнул губы. — Но он действительно был хорошим парнем. Я везу своих монстров в Химрифт. Расскажи мне о тамошнем маге.

— Ферракайнд, — покачал головой Тэпрут. — Опасный человек, смотри на меня! У меня работали пироманы, которые учились у него мастерству. Никаких магических способностей, обычные пожиратели огня, и ты можешь обучиться таким трюкам с самой обыкновенной свечой. — Он снова поднял свой стакан. — За артистов огня и дыма. Не думаю, что он отпускает от себя своих лучших учеников. Но те, которые у меня работали, испытывали перед своим учителем священный ужас. Ты только произнеси его имя в их присутствии, сам увидишь. Ферракайнд — серьезный мастер огня. Присягнувший огню.

— Присягнувший огню? — переспросил я.

— Да. Огонь живет у него внутри. И в конечном итоге огонь его поглотит. Он игрок. Ты понимаешь, о чем я говорю. Он играет людьми и тронами. Но огонь владеет им, и ему не интересны ни мы, ни наши дела.

— Мне нужна его помощь, — сказал я.

— И это твое ему предложение? — Тэпрут постучал пальцем по своему запястью. Я не заметил, чтобы он обратил внимание на мои часы, но он знал об их существовании.

— Возможно. Что еще его может заинтересовать? — спросил я.

Тэпрут закусил губы.

— Он любит рубины. Но, думаю, он предпочтет твоего меченного огнем мальчишку. Может даже пожелать оставить его себе, Йорг.

— Я тоже могу пожелать оставить мальчишку себе, — сказал я.

— Не собираешься к старости сделаться помягче, Йорг? — спросил Тэпрут. — Смотри на меня! Я знал двенадцатилетнего парня, твердого, как кремень, и острого, как кинжал. Может быть, стоит оставить монстров у меня. Под этим разноцветным куполом они могут хорошо зарабатывать.

Я встал. Взял арбалет нубанца, взвесил его в руке.

— Хорош Кашта, а?

— Еще бы.

— Пора в путь, — сказал я. — Надо перейти мост.

— Останься, — предложил Тэпрут. — Хочешь, научу жонглировать?

— Поброжу еще по дорогам, как в старые добрые времена, — ответил я.

Тэпрут развел руками:

— Ну, король сам себе голова.

Я направился к выходу.

— Хорошей охоты, — бросил мне вслед Тэпрут.

Хотелось бы мне знать, достаточно ли он выудил из меня, чтобы нагреть на этом руки. И как слухи циркулируют.

Я прошел мимо танцовщиц. Как оказалось, они далеко не уходили.

— Помнишь меня, Йорг? — Улыбнулась Черри. Ее подружка встала в позу. Они в точности следовали наставлениям Тэпрута: задница и сиськи.

— Конечно помню. Но, к сожалению, милые, я сюда не танцевать пришел.

Черри я помнил: проворная и дерзкая, со вздернутым носиком и плутовским взглядом, волосы она осветляла лимоном и каждое утро завивала горячими щипцами. Обе девицы теснили меня полуиграючи, полувсерьез, их руки скользили по мне, дыхание обжигало, бедра двигались, говоря о желании. Подружку Черри, темноволосую, с белой кожей, гибкую и страстную, я не помнил, но хотел бы.

— Пойдем поиграем? — промурлыкала темноволосая. Чувствовалось, что она играет только за деньги. Иногда это не имеет значения. Трудно отказаться от подобного предложения, особенно когда ты молод и полон сил. Но четырнадцать голов вокруг каменной пирамиды требовали двигаться вперед. Здесь я получил все, что мне было нужно, — ну или почти все.

Я увернулся от девиц и продолжил свой путь к выходу. Слева я заметил Томаса, в окружении цирковой малышни он глотал шпаги. Ему не было нужды практиковаться в своем мастерстве, но надо знать Томаса. Игра на публику составляла смысл его жизни. Редкая порода бродяги, наделенного недюжинным талантом, который может жить только в гриме и только в круге света от горящих факелов. Даю голову на отсечение, такие бродяги сникнут и умрут, если неделю проживут без грома аплодисментов.

Мой слух уловил металлическое звяканье прутьев. Несколько клеток стояло у восточной стороны палатки, где сквозняк был больше и выдувал вонь. В цирке по-прежнему жили два косматых медведя, которых я помнил. Звери беспокойно метались в тесных клетках, в носу у них торчали бронзовые кольца, достаточно большие — за них можно было взяться рукой. Жила огромная черепаха, Тэпрут утверждал, что ей двести лет. Она неподвижно лежала, привязанная веревкой к колышку, и вызывала такой же интерес, как и обычный камень. Было и пополнение — хилого вида козел с двумя головами. Ему повезло, скорее всего, он бы уже давно издох, если бы его не пристроили в цирк. Головы то и дело поглядывали друг на друга, словно удивляясь такому странному соседству.

— Что-то интересное нашел? — раздался у меня за спиной приятный голос.

— Нашел. — Я повернулся. Она выглядела прекрасно.

— Йорг, мой милый Йорг, — продолжала Серра. — Ну просто настоящий король.

Я пожал плечами.

— Никогда не знал, где следует остановиться.

Она улыбнулась.

— Не знал, — голос прозвучал маняще.

— Только что видел Томаса, он как всегда разыгрывает представление, — сказал я.

Серра при упоминании имени мужа надула губы.

— Не перестаю удивляться, как это может нравиться публике.

— Именно по этой причине цирк и переезжает с места на место, — сказал я. — Все трюки быстро устаревают: и глотание шпаг, и пожирание огня, все это чудеса на вечер-два…

— И я устарела, король Йорг? — спросила Серра.

— Ты никогда не устареешь, — ответил я. Если плотский грех и устаревает, мне это не дано было знать в силу моего возраста. — Я не встречал девушки, которая могла бы сравниться с тобой.

Может быть, с «девушкой» я и перегнул, хотя Серра была моложе своего мужа на десять лет. И кто лучше женщины-змеи может преподнести мальчишке первые уроки плотской страсти?

Серра подошла ближе, шаль укутывала ее плечи, оберегая от вечных сквозняков, гулявших в палатке бродячего цирка. Она двигалась с такой грацией, что можно было легко представить, как она закручивается в узел, сплетая ноги у себя за головой. Предательский утренний свет выдал тоненькие линии морщинок под глазами, неровности белой пудры на щеках. Два банта на хвостиках черных волос с редкими серебристыми нитями сейчас казались нелепыми.

— Сколько комнат в твоем дворце, Йорг? — Чувственная хрипотца в голосе. Едва уловимый запретный намек в уголках улыбавшихся губ.

— Много, — ответил я. — Большинство из них — как каменные мешки, в них холодно и сыро. — Я не хотел, чтобы она настаивала и тем самым опошляла мои светлые воспоминания. Я не знал, что искал под куполом этого цирка, скорее всего — информацию, которой владел Тэпрут, но только не сегодня и не здесь, среди грязной реальности, прикрытой цирковым гримом. Я не знал, зачем я сюда пришел, но только не за тем, чтобы видеть увядание Серры и ее вожделение.

Возникла короткая пауза, и вдруг ее нарушило рычание — утробное, повелительное и угрожающее, медведи так рычать не умели.

— Что это…

— Лев, — ответила Серра. Она оживилась и схватила меня за руку. — Пойдем покажу.

И действительно, в самой последней клетке сидел лев. Я поднял арбалет нубанца, чтобы проверить скобу предохранителя. Зверь в клетке был немного потрепанный, худой, но его морда в обрамлении грязной гривы напоминала ту, что украшала оружие нубанца.

— Серьезный зверь, — сказал я. Нубанец рассказывал мне, как он в юности ходил по выжженной солнцем саванне и видел, как львы охотятся. И хотя нубанец никогда не лгал, я ему не верил. — Серьезный зверь, — повторил я.

— Его зовут Македон, — сказала Серра, прижимаясь ко мне. — Публика от него в восторге.

— Что еще интересного в клетках Тэпрута? Надеюсь увидеть грифона, единорога и дракона, словом, полный геральдический зверинец!

— Не надейся, — томно промурлыкала Серра. Стара она была или нет, но ее женская магия начинала на меня действовать. — Драконов в жизни не бывает. — И я уже видел тонкую улыбку на ее накрашенных губах, ее маленький ротик, сладкий для поцелуев. Усилием воли я сбросил с себя ее чары… в цирке всегда было слишком много ненужных соблазнов. Мне хотелось испытать все эти соблазны, но меня преследовал призрак, а Гог мог в любую секунду вспыхнуть ярким костром…

— Он выглядит голодным, — сказал я, кивая на льва. — У цирка нет денег кормить досыта своего главного артиста?

— Лев отказывается есть, — пояснила Серра. — Тэпрут рвет на себе волосы — не знает, сколько он так протянет.

Лев, вытянув лапы и замерев в позе сфинкса, наблюдал за нами. Я смотрел прямо в его большие, янтарного цвета глаза, пытаясь понять, что он видит. Возможно, большой кусок мяса на двух ногах, которое не спешит убегать.

— Ему бы поохотиться, — сказал я.

— Мы даем ему мясо, — начала оправдываться Серра. — Рон рубит для него свежую говядину, которая еще остыть не успела. А он даже понюхать ее не хочет.

— Ему нужно поймать свою добычу. То, что дают, ему не интересно.

— Глупо, — она погладила пальцами мою руку, возбуждая огонь.

— Такова его природа. — Я отвел взгляд в сторону от льва, сознавая, что, даже будь у меня время, я не смог бы его переиграть в гляделки.

— Вам нужно его отпустить, — сказал я.

Серра рассмеялась с какой-то едва уловимой визгливой ноткой.

— И на кого он будет охотиться? На детей, что ли?

Откуда-то извне донесся крик и избавил меня от необходимости отвечать. Отдаленный крик и язык пламени, поднявшийся над куполом палатки. Находившийся рядом погасший очаг неожиданно вспыхнул. Пламя втянулось внутрь, как воздух в легкие, и превратилось в огненного человечка — карлика, ростом не больше курицы. Молниеносным взглядом он окинул палатку и, оставляя за собой цепочку следов из черного пепла, понесся в том направлении, откуда послышался крик.

Серра открыла рот, то ли хотела завизжать, то ли закричать, но не сделала ни того, ни другого. Вместо этого побежала за огненным человечком. Я снова посмотрел на льва, он продолжал спокойно лежать в позе сфинкса, словно ничего не произошло.

— Ты думаешь, Тэпрут все еще хочет взять Гога в свою труппу? — спросил я.

Лев молча смотрел на меня янтарными глазами.

Нубанец рассказывал мне, что лев — величественное животное, настоящий царь зверей. Он понимал, почему люди изображают его на своих знаменах, с которыми идут в бой. Когда я слушал его рассказы холодными ночами, я дал себе слово, что побываю в выжженной солнцем саванне и увижу львов своими собственными глазами. Я даже не представлял себе, что их можно держать в клетке рядом с двухголовым козлом.

Один-единственный гвоздь вставлен в дверцу клетки и обмотан проволокой.

Несколько лет — или целую вечность? — назад я вытащил один-единственный штифт из наручника, и этого было достаточно, чтобы освободить нубанца. Я вытащил штифт и дал хищнику шанс жить.

Тот Йорг вытащил бы и этот гвоздь. Тот Йорг вытащил бы гвоздь, ни на минуту не задумавшись о детях, собравшихся поглазеть на глотателя шпаг, о танцовщицах, акробатах. Или о горожанах, или о мести Тэпрута. Но я не тот Йорг. Я не он, потому что какая-то часть нас умирает каждый день, и мы постепенно перерождаемся в иного человека, мы носим ту же одежду, все наши шрамы остаются на нашем теле, только мы становимся другими — старше.

Я помнил о детях, о танцовщицах и акробатах, но все-таки вытащил гвоздь. Такова моя природа.

— За Кашту, — сказал я.

Я открыл дверцу и развернулся к выходу. У льва был выбор — уйти или остаться, охотиться или умереть. Не важно, что он выберет, главное — выбор был. А я? Мне требовалось перейти мост.

А пока я спешил за Серрой, посмотреть, что натворил Гог.

Брат Сим имеет облик весьма привлекательный, в меру красив, в меру благообразен, и вместе с тем есть что-то отталкивающее в его чертах. Под краской его волосы цвета солнца, глаза за пленкой дурмана — голубые, я не знаю в этом подлунном мире более скрытного человека, к тому же способного на ровном месте стать смертельно опасным.

17

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Когда путешествуешь на север, перейдя реку Райм, оказываешься в Дейнлендз, земле, которую море еще не успело поглотить. Там в давние времена, взалкав новых завоеваний, высадились викинги, но осели среди мирных жителей, склонивших голову в подчинении при виде их секир. И мало осталось местных жителей, в чьих венах не текла кровь викингов, но это никак не сказывалось, пока море не вставало у тебя на пути преградой, и только тогда ты в полной мере начинал чувствовать себя среди людей дикого промерзлого севера.

Мы перешли Римагенский мост, ведя коней под уздцы. Пришлось спешиться, так как местами ажурная ковка моста зияла дырами: в одну копье упадет, в другую и человек провалится. Ни малейших следов ржавчины, и было непонятно, что послужило причиной образования таких дыр. Я вспомнил крестьянина, построившего дом из могильных камней и в силу безграмотности не способного прочитать ни одну из надгробных надписей. Что мне над этим смеяться? Мы все живем в мире, построенном из надгробий Зодчих, но ни одного из оставленных на них посланий мы не можем ни прочитать, ни понять.

Мы покинули Римаген без приключений и галопом понеслись по Норт-Вей, так что неприятности не могли бы нас настичь, даже если бы пустились вдогонку. Мелькали крестьянские усадьбы, леса, деревни, не тронутые войной, — благодатная земля, по которой хорошо путешествовать, особенно если солнце светит тебе в спину. Вспомнился Анкрат: дома, крытые золотистой соломой, цветущие сады — все такое хрупкое, так легко разрушить.

— Спасибо, Гог, что не сжег цирк дотла, — сказал я.

— Прости за огонь, Йорг, — жарко выдохнул мне в спину Гог.

— Хорошо, что никто не пострадал, — продолжал я. — Даже напротив, слухи о событии разлетятся и привлекут в цирк еще больше зрителей.

— Ты видел маленьких человечков? — спросил Гог.

— Лилипутов?

Острые ногти Гога впились мне в спину.

— Моих маленьких человечков из огня.

— Видел, — ответил я. — Казалось, они пытаются затянуть тебя внутрь.

— Горгот остановил их, — сказал Гог. По его тону я не смог понять, радуется он этому или огорчается.

— Тебе не надо было этого делать, — сказал я. — Тебе нужно учиться. Учиться не подвергать себя и окружающих опасности. Учиться останавливаться. За этим мы едем к Ферракайнду. Он научит тебя всем этим премудростям.

— Думаю, я его уже видел, — сказал Гог. Вначале мне показалось, что из-за ветра и стука копыт я ослышался. — Я могу смотреть в огонь и видеть совсем другое пламя, — продолжал Гог. — Видеть в нем все. — Он засмеялся, и на мгновение его смех напомнил мне смех Уильяма, с которым он в то утро садился вместе с нами в карету.

— А он тебя видел? — спросил я.

Я почувствовал, как Гог кивнул, тыкаясь головой мне в спину.

— Значит, правильно, что мы к нему едем, — резюмировал я. — Теперь от него нигде не скрыться. Лучше услышать, что он нам скажет.

Начался дождь. Настоящий весенний — неожиданный, холодный, освежающий весь мир.

Химрифт находится на территории Дейнло, нелегкий путь от берегов реки Райм. Мы ехали быстро, подхваченные волной пробуждающейся природы, словно несли на своих плечах цветущий май.

Горгот, не зная усталости, почти все время бежал рядом, его огромные ноги тяжело топали, как копыта лошадей. Он молчал, будто хранил слова про себя и тем самым делал их бесценными, и потому хотелось, чтобы он заговорил. Он был мыслителем, хотя никогда не читал книг и у него никогда не было учителей.

— Почему ты задаешь так много вопросов? — спросил он меня. Он бежал, и его большие руки ритмично двигались взад и вперед.

— Не исследующим жизнь не стоит жить, — ответил я.

— Сократ?

— Боже правый, откуда ты можешь это знать?

— Джейн, — сказал он просто.

Я усмехнулся. Этот ребенок мог путешествовать, не покидая темных катакомб левкротов. Однажды я прошел по некоторым из ее тропинок — тропинки ума могут привести куда угодно.

— Кто она тебе? — спросил я.

— Старшая сестра. Только мы двое выжили из рода моей матери. Больше никого. — Горгот посмотрел на Гога. — Слишком сильная.

— Она тоже была Присягнувшей огню? — Я вспомнил призрачный огонь, танцевавший вокруг нее.

— Присягнувшей огню, свету, уму. — Глаза Горгота, смотревшие на меня, превратились в щелочки.

Джейн умерла из-за меня, умерла потому, что я не заботился о ней. Гора Хонас рухнула на Джейн и на некромантку. Выжил худший. Я должен отплатить Челле за нубанца и других братьев, но как бы ни хотелось мне отомстить, еще не скоро я буду рыть пепелище Геллета, чтобы найти ее.

— Проклятие! — Меня вдруг осенило, я должен был спросить у Тэпрута о Мертвом Короле. Экзальтированная атмосфера цирка спутала мои мысли. Более дюжины мертвых голов шептали: «Мертвый Король»; следует отдать должное силе опилок и грима — они заставили меня об этом забыть.

Горгот повернул голову в мою сторону, но промолчал.

— Кто такой Мертвый Король? — спросил я его. Горгот достаточно тесно общался с некромантами, а кто, если не некроманты, должен знать о том, кто говорит губами отсеченных голов.

— Кто он, сказать не могу, — отчеканил Горгот в ритме бега. — Я могу сказать, что он из себя представляет.

— Ну и что?

— Новая сила, поднимающаяся в сухих местах, за гробовой чертой, в землях мертвых. Он говорит с теми, кто отдает туда свою силу.

— Он говорил с Челлой? — спросил я.

— Со всеми некромантами. — Я кивнул. — Они не хотели слушать, но он заставил.

— Каким образом? — Челла не из тех, кого можно принудить что-либо делать против ее воли.

— Страх — великая сила.

Я замолчал, обдумывая услышанное. Горгот молча бежал рядом, словно был с Брейтом в одной упряжке. Пауза затянулась — я подумал, он вообще больше не откроет рот. Но он заговорил.

— Мертвый Король говорит со всеми, кто пересек черту смерти.

— И что мне делать, когда он начинает говорить со мной?

— Бежать.

Когда-то сестра Горгота дала мне такой же совет. На этот раз я решил им воспользоваться.

Путешествие проходило благополучно. Каждый вечер мы с Макином вели тренировочные бои. Я учился с каждым выпадом и отступлением, иногда учил Макина какому-нибудь новому трюку. Новому трюку я научил его и в день нашего знакомства: показал, как надо учить аристократов в Высоком Замке. Хотя с тех пор процесс постепенно пошел обратным ходом. Где-то на пути Макин из моего спасителя, которого отец отправил, чтобы вернуть меня в замок, стал моим последователем и моим наставником. Он учил меня без книг и карг, как это делал наставник Лундист, — собственным примером, а такие уроки усваиваются навсегда.

Спустя четыре дня как мы покинули Римаген на безлесной равнине, как последний злобный выдох побежденной зимы, на нас налетел шквал пронизывающе холодного ветра с дождем. Дождь хлестал нас безжалостно и по размытой, превратившейся в водный поток дороге погнал искать убежище в городишке под названием Эндлес. Безусловно, какой-нибудь мелкий лорд называет этот городишко своим, и если он кого-то и назначил следить в нем за порядком, власти эту ночь предпочли провести в более уютном месте. И потому наши лошади беспрепятственно громыхали копытами по мощеной камнями главной улице, пока не нашли конюшню, освещенную единственным фонарем, висевшим под прикрытием карниза, с которого обильными потоками стекала вода. Хозяин разрешил Гогу и Горготу остаться с лошадьми. Предусмотрительно. Окажись такая парочка среди добропорядочных жителей Эндлеса, началось бы жестокое побоище.

— С рассветом мы уедем, — сказал я хозяину конюшни, худому парню, у которого левая половина лица была изъедена оспой, а правая — чистая, словно оспа не смогла через нос перебраться на другую сторону. — Если созовешь зевак полюбоваться на моих монстров, я прикажу тому, что покрупнее, переломать тебе ноги. Ты меня понял?

Он понял.

Мы укрыли наши промокшие тела под крышей какой-то безымянной таверны, расселись у остывшего камина, ожидая, когда служанка принесет эль. В таверну набилось много мокрого, потного народу, в основном дровосеки, некоторые были вусмерть пьяны, другие только подходили к этой кондиции. Мы привлекли внимание, немало было враждебных взглядов — их мы погасили ответной враждебностью.

У Сима при себе были гусли, потертые, но звук издавали отменный (некогда он прихватил их с собой в каком-то очень богатом доме). Он держал их завернутыми в тряпицу в седельной сумке и обращался с ними с такой осторожностью, которую проявлял только к оружию. Нам принесли выпивку, Сим тем временем начал извлекать из своего инструмента звуки. Быстрые пальцы были у этого Сима, быстрые и искусные, и звуки лились рекой. Когда я отправился спать в стоявшую через дорогу гостиницу, непогода стихла. Сим с Макином в хоре с дровосеками орали «Десять королей», высокий и чистый голос Сима, которому воодушевленно вторил низкий баритон Макина, летел мне вслед. «Легкомысленная возлюбленная» рвалась ко мне в окно гостиницы, когда я крутился под одеялами, атакованный клопами. По крайней мере, здесь было сухо. Я уснул под затихающие звуки бессмысленной нескладушки «Мериканского пирога».

Проснулся я глубокой ночью, и мне все еще слышалась эта глупая песенка, хотя было тихо, если не принимать во внимание храп братьев.

Лунный свет лился через комнату и падал на две фигуры в дверном проеме, один поддерживал другого. Макин остановился, чтобы закрыть за собой дверь. Сим, шатаясь, прошел вперед, было что-то странное в его походке.

— Случилось что-то? — Я резко сел, голова кружилась от выпитого эля.

Я не мог объяснить, почему двое пьяных братьев, ввалившихся ночью, должны предвещать неприятность, но я точно знал: у нас случилась неприятность.

Макин повернулся и снял колпак с фонаря, который принес с собой.

— Нашел его на улице, — сообщил он. — Час назад оставил его в таверне, там было еще человек пять местных жителей.

Сим поднял голову. Его здорово избили, губы распухли и сочились кровью, передний зуб торчал осколком, один глаз заплыл. По тому, как он двигался, я понял, что он неделю будет мочиться кровью.

— Они отняли у меня гусли, брат. — Сим вытянул руки, показывая пустые ладони. Сто лет Сим не называл меня братом. Интересно, что еще у него отняли.

Я пнул Райка.

— Вставай! — Кент и Грумлоу уже проснулись. — Вставай, — повторил я.

— Случилось что-то? — Кент эхом повторил мой вопрос. Он неподвижно сидел на полу, в лунном свете его глаза были совершенно черными. Кто всегда был готов к любой неприятности, так это Красный Кент, хотя он никогда их не искал.

Грумлоу проворно вскочил на ноги и поймал Сима за руку. Тот дернулся, пытаясь вырваться, но Грумлоу его не выпустил, а подтащил к окну.

— Макин, посвети, ему тут надобно кое-что зашить.

— Пятеро было? — спросил я.

Сим кивнул.

— Я не могу это так оставить, — сказал я.

Фонарь в руке Макина качнулся.

— Йорг…

— Они отняли гусли, — я не желал его слушать, — и тем самым нанесли оскорбление братству. — Я сделал паузу, чтобы каждый прочувствовал, насколько уязвлена его гордость, и чтобы Симу стало стыдно за то, что он всему виной.

Макин пожал плечами:

— По крайней мере одного из них Сим порезал. Там на улице остались кровавые следы.

— Они были вооружены? — спросил я. Врага нужно знать.

Макин покачал головой.

— Кинжалы. Хотя, возможно, сейчас они уже вооружились топорами. У коротышки был лук, сказал, что собирается поохотиться.

Я скомкал свои одеяла и швырнул их в Райка, сам направился к двери.

— Приступим к делу. И ты тоже, брат Сим, должен видеть это.

Первым на улицу я выпустил Райка и шел за ним следом, оглядывая темные окна и крыши домов. Макин нашел кровавые следы, о которых говорил, черные в холодном свете луны. Мы пошли по следам: мимо церкви, колодца, по узкой улочке мимо сыромятни и конюшни. Похрапывали лошади, еще громче монотонно и хрипло сопел Горгот. Мимо сарая, низкой стены, вышли на заброшенное пастбище, застрявшее между городом и лесом. Мы скучковались, прижавшись спинами к стене сарая, последнему строению у края леса. Никому не надо объяснять: враг вооружен луком, нельзя отделяться от стены, прикрывающей спину, и лучше не светить фонарем так, чтобы обозначился силуэт, — твой или товарища.

— Они в лесу, — прошептал Грумлоу.

— Далеко не могли уйти, — Макин развернул фонарь, чтобы спрятать лучи.

— Почему ты так думаешь? — спросил Грумлоу, пристально вглядываясь в черную стену леса.

— Лунному свету в чащу не пробиться, а вслепую гулять там несподручно. — Я повысил голос настолько, чтобы меня услышали в лесу. — Почему бы вам не выйти из лесу? Мы только поговорить хотим.

Стрела вонзилась в стену сарая в ярде у меня над головой. Послышался смех.

— Лучше пришли нам свою подружку, если ей еще хочется.

Грумлоу рванулся и сделал шаг по направлению к лесу, но он не был настолько глуп, чтобы сделать еще один шаг. Райк, напротив, пошел бы дальше, если бы я грубо не окликнул его. Это Прайс, кровный брат Райка, когда-то давно забрал юного Сима из борделя в Белпане. Никто из братьев так и не смог мне объяснить, почему Прайс спас одного мальчишку, а всех остальных, включая взрослых проституток и их хозяйку, распотрошил. Но это, по всей видимости, много значило для Райка. И вот вам доказательство, если доказательство вообще нужно, что Бог, возможно, и сотворил нас из глины: кого-то — здоровым, кого-то — сильным или красивым, а изнутри мы сами творим себя из всякой глупости, из того, что хрупко и уязвимо, — терновника, собаки, надежды, что Катрин сделает меня лучше, чем я есть. Даже туповатые желания Райка родились из потерь, которые он, возможно, вспоминал лишь во сне. Все мы собраны из обломков нашего опыта в нелепый коллаж, все части подогнаны настолько плотно, что из них является миру наше лицо. Мы иногда ломаемся, и это единственное, что делает нас людьми. В этот момент освобождения мы ближе к Богу, чем думаем. Я остановил Райка, но я бы сам с большим удовольствием прочесал лес.

— Надо дождаться рассвета, — сказал Макин.

Он был прав, но не особенно хотелось это признавать. И я бы так и сделал, если бы не Горгот, который шел по узкой улочке к сараю. Вот удивительное смешение ума и глупости. Луна висела у него за спиной, и в ее свете он представлял собою отличную мишень, к тому же довольно большую. Я услышал шипение летящей стрелы и последовавшее за этим глухое ворчание Горгота.

— Сюда, идиот! — позвал я, и он рухнул спиной на стену рядом со мной. Гог вился у его ног. Макин поднял фонарь, но я не позволил ему снять колпак. — Не смертельная рана. Может потерпеть.

— Он и дюжину таких стрел вытерпит, — проворчал Райк.

Несмотря на мой запрет, свет появился, и мы увидели стрелу, торчавшую в плече Горгота, она вошла в его тело не более чем на дюйм, словно плоть левкрота была тверже дуба.

— Макин, я же не…

Но свет шел не от фонаря в руке Макина. Он лился из глаз Гога — желтый и горячий. Я мог бы сказать ему: «Нет», оттащить за угол и оставить укрывшихся в лесу до утра, но как огонь вспыхнул в Гоге, едва он увидел, что Горготу причинили боль, точно так же во мне проснулся холодный огонь, когда я увидел в гостинице избитого Сима. Я устал говорить «нет». И потому взял Гога за руку, чувствуя под его кожей пульсирование огня.

Он посмотрел на меня, глаза белые, как звезды на небе.

— Пусть горит, — сказал я.

Что-то горячее пробежало по моей руке до плеча, прожигая насквозь, горячее, как обещание, — злость расплавилась и побежала по венам.

— Что вы там жарите? — насмешливо крикнули из леса.

Мы с Гогом медленно пошли на голос, влажная трава кукожилась и жухла под его босыми ногами.

— Что за чертовщина? — В непроницаемой темноте леса заволновались. Просвистела стрела, но охваченный пламенем ребенок — сомнительная мишень, глаз теряет меткость.

Когда мы прошли ярдов десять, до нашего слуха донеслось шипение, тысячи змей зашипели в темноте… или, возможно, с таким звуком испарялся закипевший сок деревьев. Из моей груди вырвался хохот, будто исторгся паром раскаленный внутри меня жар. Злость, которую я носил в себе, воспламенилась и разрослась так, что не умещалась внутри меня, она уже не была направлена на обидчиков Сима, она превратилась во всепоглощающую, в исступленный восторг ярости, вырвавшийся из меня хохотом.

Прозрачный язычок пламени поднялся над головой Гога и омыл меня теплой волной. У кромки леса взорвалось первое дерево и разлетелось клочьями раскаленного добела пламени. Пламя охватило стоявшие рядом деревья, побежало по весенней траве, превращая все в пепел. Взорвалось еще несколько деревьев, за ними еще и еще, и вот уже непрерывно грохотал фейерверк из белого пламени. Вспыхнул сарай, хотя его от кромки леса отделяло не менее двадцати ярдов, вся стена вмиг превратилась в оранжевое облако. Я увидел выбежавшего из леса лучника, одежда на нем горела. Появилось еще несколько фигур-факелов, они пробежали несколько шагов и упали.

Такая сила, братья, опьяняет. Веселье более дикое и мощное, чем от опийного мака. И эта сила наверняка способна выжечь тебя дотла. Если бы Горгот не отбросил меня в сторону и не схватил Гога, ни один из нас не смог бы остановиться, пока от леса не осталось бы черного пепелища, не остановились бы и потом — жгли бы до границ и пределов Вечности. Возможно, и там мы бы не смогли остановиться.

Рассвет застал нас усмиренными на влажной от росы траве у обгоревшего сарая. Впереди дымилось огромное пепелище. Гог бродил среди тлеющих красных угольков, затем вернулся с запутанным клубком слипшихся струн — все, что осталось от гуслей Сима.

Тот взял их, криво улыбаясь разбитыми губами.

— Спасибо тебе, Гог. — Сим поднял клубок и потряс им. Струны издали глухой дребезжащий звук. Простая, но все еще прекрасная песня.

Это была песня Вечности.

За несколько дней, отделявших нас от цели нашего путешествия, мы увидели дым, поднимавшийся вверх и тянувшийся к границам Тевтонского королевства. Серая колонна вздымалась к небу выше гор, словно Сатана пытался выкурить ангелов из Небесного царства.

Картина пробудила в Красном Кенте несвойственную ему любознательность.

— Йорг, а что такое вулкан?

— Место, где земля кровоточит, — объяснил я. Сим и Грумлоу ехали достаточно близко, чтобы слышать наш разговор. — Кровь бурлит. Расплавленная порода — она похожа на свинец, растопленный для отражения врагов при осаде крепости, — льется красной рекой из глубин земли.

— Я серьезно спрашивал, — обиженно сказал Кент и отъехал в сторону.

И все эти дни в воздухе висел запах серы. Местами мелкая черная пыль покрывала молодые листочки, кое-где еще не успевшие полностью распуститься, молодая поросль стояла мертвой, акр за акром — пустая коричневая земля, ждущая летних пожаров.

По каменным истуканам было понятно, что мы въехали на территорию Дейнло. Они стояли на перекрестках дорог, у рек и ручьев, в круг на вершинах холмов. Огромные каменные глыбы покрывали руны, древние скандинавские руны, которые помнили давно умерших богов — громовержца и одноглазого старика, который видел все, но словами не разбрасывался. Говорят, создавая истуканов, дейнцы ставили один камень на другой, потому что так они делались похожими на троллей. Получается, что тролли внешним видом мало чем отличаются от каменных глыб.

Истуканов попадалось не так уж много, пока мы не встретили на дороге путника. Лошадь резво несла его откуда-то с юга; завидев нашу компанию, он придержал коня.

— Доброго здравия! — крикнул путник, вставая в стременах. Это был местный житель: волосы заплетены в две косички, на конце каждой — бронзовый колпачок, увитый змеями, круглый железный шлем плотно сидел на голове, тонкие усики переходили в короткую бородку.

— Доброго здравия, — не остался я в долгу, когда он поравнялся с головой нашей колоны. За плечами у него виден был лук, на бедре — кинжал с костяной рукояткой, к седельной сумке пристегнут ремнем топор с односторонним лезвием.

Не приближаясь к Горготу, он сказал:

— Ты должен последовать за мной.

— Зачем?

— Мой господин, лорд Маладона, желает тебя видеть, — сообщил он. — С проводником удобнее, разве нет? — Он ухмыльнулся. — Меня, между прочим, Синдри зовут.

— Показывай дорогу, — сказал я. Из леса за нами, скорее всего, наблюдали солдаты, а если нет, то Синдри за свою отчаянную дерзость заслуживал наивысшей похвалы.

Пару миль мы ехали за Синдри, количество людей на дороге постепенно увеличивалось: пешие, конные, в повозках. Время от времени издалека доносился звук, похожий на рык льва, подобного тому, которого Тэпрут держал в клетке, только гигантских размеров, от чьего рыка содрогалась земля.

Следуя за Синдри, мы проехали две серые унылые деревушки и оказались у вытянутого в длину озера. Когда в горах грохотало, волны рябью колыхались от одного берега к другому. У дальней кромки озера стояла крепость, построенная из бревен и дерна, и лишь один камень каким-то странным образом попал в основание этого сооружения.

— Крепость герцога Дейна, — пояснил Синдри. — Аларик Маладона — двадцать седьмой в династии.

У меня за спиной фыркнул Райк, я не счел нужным затыкать ему рот. Внутри меня едва слышно зазвучал голос, похожий не то на стон, не то на тихий вой… перед внутренним взором мелькнуло каменное лицо, лицо горгульи.

У крепости сновали люди: одни работали, другие готовились к патрулированию, у каждого топор и копье и большой круглый щит из расписного дерева и кожи. Подбежали помощники конюха и взяли наших лошадей. Как всегда, Горгот приковал к себе всеобщее внимание. «Сущий Грендель», — шелестело вокруг нас, когда мы шли за Синдри к ступенькам главного входа. Крепость лишь с большой натяжкой можно было так именовать — убогое строение, сплошь покрытое мелкой черной пылью. От пыли першило в горле. Лошади патруля были тощие и неухоженные.

— Герцог желает видеть нас в дорожной пыли? — спросил я, надеясь на горячую воду и кресло после стольких миль, проведенных в седле. И немного времени, чтобы подготовиться, тоже не помешало бы. Я хотел вспомнить, откуда я знал это имя.

Синдри широко улыбнулся. Несмотря на бороду, он был ненамного старше меня.

— Герцог не из тех, кто следует всяким церемониям. Мы тут на севере не очень-то привередливы. Лето у нас больно короткое.

Я пожал плечами и стал подниматься по ступеням. У дверей стояли двое высоких и крепких солдат, их руки, как на посохи, опирались на черенки двусторонних боевых топоров.

— Возьми еще кого-нибудь из своей компании, и хватит, — предложил Синдри.

Не трудно доверять малознакомому человеку, особенно если у тебя нет выбора.

— Макин, — позвал я.

И мы вслед за Синдри вошли в полутемный и прокуренный парадный зал. Вначале он показался пустым. Длинные столы на козлах из темного полированного дерева, на них ничего не было, если не считать большого кувшина для напитков. Запах древесного дыма и эля смягчал резкую вонь псины и пота. В самом конце зала на шкурах в высоком дубовом кресле сидел человек. Синдри направился к нему, мы — следом. На ходу я провел пальцем по столу — очень гладкий.

— Йорг и Макин, — сообщил Синдри своему лорду. — Столкнулся с ними на вашей дороге, ехали на север, герцог Аларик.

— Добро пожаловать в Дейнлендз, — сказал герцог.

Я молча наблюдал за ним: высокий, широкоплечий, со светлыми, почти белыми волосами и бородой до середины груди.

Молчание затянулось.

— С ними монстр, — растерянно произнес Синдри. — Не то тролль, не то Грендель. Такой, глазом не моргнув, и лошадь задушит.

Внутри меня завыла горгулья.

— Ты привез нам стеклянный шар, — решил я ему напомнить.

Герцог нахмурился.

— Юноша, разве я тебя знаю?

— Ты привез стеклянный шар, в котором поднималась пурга, — игрушку древних. А я этот шар разбил. — Подарок был редкий, и он должен был его помнить — или, возможно, он запомнил жадность, с которой мальчик смотрел на шар.

— Анкрат? — Герцог еще больше нахмурился. — Йорг Анкрат?

— Он самый. — Я поклонился.

— Это было так давно, юный Йорг. — Аларик топнул ногой, и несколько солдат вошли в зал из примыкавшей комнаты. — Наслышан о твоих подвигах. Спасибо, что не убил моего дурака-сына. — Он кивнул в сторону Синдри.

— Уверен, все рассказы о моих подвигах слишком преувеличены. Я не жестокий человек.

Макину пришлось промолчать при этих словах. Синдри нахмурился, быстро переводя взгляд с меня на Макина, потом на герцога.

— И что же привело тебя в Дейнлендз, Йорг Анкрат? — спросил герцог. Время шло впустую, ни вина, ни эля не предлагалось, обмена подарками не предполагалось.

— К друзьям на север еду, — сказал я. И сказал не совсем то, что думал. Лишь единожды в жизни человек понравился мне с первого взгляда. Восемь лет назад, когда Аларик Маладон привез моей матери подарок, я сразу проникся к нему симпатией. И он нравился мне сейчас. — У вас, похоже, года два урожая не было. Возможно, на юге вам нужен друг?

— Как откровенно и скромно говорит, а? — Аларик улыбнулся в бороду. — А где ж все ваши южные песни и пляски?

— Должно быть, потерял по дороге, — ответил я.

— Так что ж тебе на самом деле нужно, Йорг Анкрат? — спросил Аларик. — Не проехал же ты пять сотен миль ради того, чтобы научиться северной пляске с топором.

— Может быть, я просто хотел познакомиться с викингами, — сказал я. — Но я прошу, скажите мне, что беспокоит эту землю. Умоляю вас.

При этих словах Аларик громко рассмеялся.

— У настоящих викингов соль в бороде и лед на шкурах, — сказал герцог. — Они называют нас fit-firar, людьми суши, и никакой симпатии к нам не испытывают. Мои предки, Йорг, поселились здесь очень, очень давно. Но я бы предпочел, чтобы они остались у моря. Может быть, в моей бороде и нет соли, но она в моей крови. Я чувствую ее вкус. — Он снова топнул ногой, и дородная женщина с вьющимися волосами вынесла нам эль: наполненный рог — герцогу и две большие кружки — нам. — Когда мое бренное тело предадут земле, моему сыну придется купить драккар и отплыть из Ошима. Так попробовали сделать мои соседи, но из бухты выйти не успели, затонули. Так и не увидели океана.

Мы пили эль, на вкус горький и соленый, словно здесь все должно было напоминать народу о некогда покинутом море. Я поставил кружку на стол, и земля сотряслась сильнее, чем прежде, словно я ее этим расшатал. С балок посыпалась пыль, заиграла, попав в потоки солнечного света, струившегося сквозь высокие окна.

— Поскольку ты не можешь усмирять вулканы, Йорг, тебе нечего делать в Маладоне, — сказал Аларик.

— Разве Ферракайнд не может ради тебя заставить их уснуть? — спросил я. Где-то я вычитал, что вулканы спят, иногда веками.

Густая бровь Аларика выгнулась дугой, Синдри у нас за спиной рассмеялся.

— Сам Ферракайнд их и тревожит, — сказал он. — Боги испортили его.

— И ты это терпишь? — спросил я, глядя на Аларика.

Герцог Маладона повернул голову и стал смотреть в камин, будто враг мог спрятаться, зарывшись в горку пепла.

— Нельзя убить Повелителя огня, тем более если он настоящий повелитель. Он подобен пожару в лесу засушливым летом. Затопчешь огонь в одном месте, и тут же раскаленная земля выплюнет пламя у тебя за спиной.

— Зачем он это делает? — Я допил соленое пиво и поморщился. Такое же отвратительное, как абсент.

Аларик пожал плечами.

— Такова его природа. Если человек слишком долго смотрит на огонь, огонь начинает смотреть на него и выжигает в нем все человеческое. Я думаю, Ферракайнд, глядя в огонь, разговаривает с етуном, планирует второй Рагнарек.

— И ты позволишь ему это сделать? — спросил я. Мне было плевать на етуна и всех прочих духов вместе взятых. Преодолей границу, будь то огня, небес или даже смерти, и ты столкнешься со множеством существ, которые там обитают. Называй их как хочешь. — Я слышал присказку, что дейнц в любом лесу прорубит себе дорогу топором. — Опасное занятие — испытывать смелость человека, тем более в его родных стенах, и тем более викинга, но если где-то нужна была встряска, так именно в этом месте.

— Ты с ним вначале встреться, а потом осуждай нас, Йорг. — Аларик приложился к рогу с элем.

Я ожидал, что он ответит более резко и враждебно. Вид у герцога был уставший, словно и у него внутри что-то выгорело.

— Честно говоря, я приехал сюда, чтобы повидаться с ним, — сказал я.

— Я покажу дорогу, — без колебаний предложил Синдри.

— Нет, — мгновенно отрезал герцог.

— Сколько у тебя сыновей, герцог Маладона? — спросил я.

— Видишь его? — Аларик кивнул в сторону Синдри. — Было четверо. Трое старших сгорели в Химрифте. Тебе лучше вернуться домой, Йорг Анкрат. В горах тебе нечего делать.

18

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Синдри нагнал нас, не успели мы отъехать от крепости его отца и пяти миль. Макина я оставил с Алариком. У Макина был талант находить общий язык и выстраивать дружеские взаимоотношения. Райка я тоже оставил — не хотел слушать его стоны и жалобы, пока мы будем подниматься в горы, и еще потому, что если и мог кто-то показать дейнцам истинный дух берсерка, так это Райк. И Красного Кента оставил, так как по отцовской линии у него в венах текла кровь викингов, кроме того, он захотел, чтобы ему сделали хороший топор.

— Доброго здравия, — сказал я, когда Синдри выехал из-за сосен. Я нимало не сомневался, что он пустится за нами вдогонку. Он нашел нас, когда мы оставили позади пологие склоны и густой лес.

— Я вам понадоблюсь, — сообщил он. — Я знаю эти горы.

— Ты нам действительно нужен, — поддержал я его.

Синдри улыбнулся, снял шлем и вытер со лба пот — утомился, пока догонял нас.

— Говорят, ты разрушил чуть ли не половину Геллета, — сказал он. На лице его отпечаталось недоверие.

— Пятую часть. Слухи, как всегда, преувеличивают, — внес ясность я.

Синдри нахмурился:

— Сколько тебе лет?

Я почувствовал, как братья напряглись. Когда твое окружение думает, что ты готов убить любого, кто косо на тебя посмотрит, это будет раздражать кого угодно.

— Достаточно взрослый, чтобы играть с огнем, — ответил я, показывая на самую высокую вершину впереди. — Это вулкан. Выдает себя дымом. А где еще три?

— Дымит сейчас Лоргхольт. Остальные тоже проявляли активность, — сказал Синдри и показал, называя один за другим, все три вулкана: — Локи, Минхир, Валлас. — Над западными склонами Валласа поднимались тончайшие струйки не то дыма, не то пара. — В древних Эддах говорится, что отец вулканов — Халрадра, а это его четыре сына. — Синдри показал на приплюснутую вершину Халрадра. — Но он спит уже несколько сот лет.

— Давайте с него начнем, — сказал я. — Хочу взглянуть на спящего гиганта, а уж потом растолкаю чуть дремлющего сына.

«Они не люди, Йорг, — сказал мне Макин, когда мы покидали крепость Аларика. — Они не враги. Ты не можешь сражаться с ними».

Он не знал, что я стремлюсь найти, блуждая по просторам земли. Я и сам этого не знал, но всегда стоит пристально посмотреть вокруг себя. И если я мысленно возвращаюсь к своим успехам и победам, какими бы они ни были, они, как правило, оказываются результатами простого соединения двух несовместимых обстоятельств, что превращает их в оружие. Я разрушил Геллет посредством двух фактов. Если один факт поместить поверх другого, получится нечто опасное. Подобное же составляет сердцевину оружия Зодчих: две глыбы магии, безопасные сами по себе, соединенные вместе образуют критическую массу.

Халрадра ростом уступал своим сыновьям, но все же поражал высотой. У основания время сгладило склоны, состоявшие преимущественно из крупнозернистого кремнистого песчаника черного цвета, он хрустел и трескался под копытами лошадей, пузыристая вулканическая порода легко крошилась в руках. Вулкан потух очень давно, даже запах дыма выветрился. Среди пепла и мелких камней буйно рос иван-чай, Rosebay Willowherb — так он именовался в книге наставника Лундиста. Он первым появился там, где огонь все выжег. Даже спустя четыре столетия ничего не хотело расти на черных, покрытых пеплом камнях.

— Видишь их? — пророкотал у меня за плечом Горгот. Его глубокий густой голос всегда поражал меня.

— Если ты имеешь в виду горы, то да, если что-то другое — нет.

Горгот вытянул руку с толстым пальцем, почти таким же, как рука Гога.

— Пещеры.

Пришлось долго приглядываться, и наконец я их увидел — отверстия зияли у основания крутого склона, весьма сходные с родным домом Горгота под горой Хонас.

— Да, вижу.

Мы направились к пещерам. Склон делался все круче и стал слишком опасным для лошадей. Мы оставили их с Грумлоу и Симом и дальше пошли пешком по тонкому слою оледенелого снега. Пики сыновей Халрадры торчали зазубренными обломками, выкованными неистовой силой. Старик же, напротив, казался обычной горой, никакого намека на кратер, и только когда мы перебрались через заваленную снегом лощину, перед нами вдруг открылось озеро.

— Счастлив сейчас? — Синдри поднялся за мной, осмотрелся и встал на камень, с которого ветер сдул снег. В противовес его тону, вид у него был счастливый.

— Красивый пейзаж, — сказал я.

Подошел Горгот с Гогом на плече.

— Мне нравится эта гора, — сказал Гог. — У нее есть сердце.

— У озера такой странный синий цвет, — сказал я. — Вода в нем ядовитая, что ли?

— Это лед, — пояснил Синдри. — Талая вода стекает со склона вулкана. Впадина глубиной около ярда, вода в ней промерзает, озеро так и стоит круглый год.

— Красота, — сказал я. Два факта опасно сходились.

Мы присели на корточки за камнями с подветренной стороны недалеко от края кратера, смотрели на странно синее озеро и ели остывшую еду, которую нам приготовили в дорогу на кухне Аларика.

— Какое сердце у этой горы, Гог? — Я отбросил в сторону куриные кости и облизал жирные пальцы.

Гог закрыл глаза и задумался.

— Старое, медленное, теплое.

— Оно бьется? — спросил я.

— Четыре удара, — посчитал Гог.

— Это с того момента, как мы начали подъем?

— С того момента, как мы увидели дым, — ответил Гог.

— Орел, — Роу воздел палец в подернутую дымкой голубизну над головой и немедля потянулся за луком.

— Ну и острый же у тебя глаз, Роу. — Я поймал его за руку. — Пусть птица летает.

— Ну и что дальше? — спросил Синдри, его наскоро заплетенные косички трепал ветер.

— Хочу заглянуть в пещеры, — сказал я. Находка Горгота вдруг стала для меня чем-то значительным. Даже ценным.

Мы начали спускаться, странно, но это оказалось более сложной задачей, чем подъем, словно Халрадра не хотел нас отпускать. Камни сразу крошились, стоило наступить, а лед только помогал потерять равновесие. На очередном повороте мне пришлось схватить Синдри за локоть, когда земля ушла у него из-под ног.

— Спасибо, — проворчал Синдри.

— Аларика вряд ли обрадует новость о том, что он потерял последнего из своих сыновей, — сказал я.

Синдри рассмеялся.

— У подножия я бы все равно остановился.

Горгот шел, ногой сбивая все камни, которые могли бы послужить опорой. Гог предпочел быстро бежать, чем превратиться в лепешку, если гигант упадет.

Мы добрались до места, где оставили Сима и Грумлоу. Братья вольготно расположились на камнях и по очереди курили трубку.

Чем ближе мы подходили к пещерам, тем сложнее было рассмотреть вход. Их было три; зияя чернотой чрева, они сливались с темной скалой. Один вход был достаточно большой, размером со ствол высокого дуба.

— Внутри кто-то живет, — сказал Горгот.

Я огляделся: никаких костей или экскрементов у входа.

— С чего ты взял? Признаков никаких нет.

Лицо Горгота мало что выражало, но тонкий наблюдатель по движению ребер и складок кожи мог определить, что он чем-то озадачен.

— Я их слышу, — объяснил Горгот.

— Острый слух и острое зрение. Я вот ничего не слышу, только вой ветра. — Я остановился и закрыл глаза, как учил меня наставник Лундист, и стал вслушиваться в вой ветра. Позволил звукам гор пройти сквозь меня. Отмел в сторону биение сердца и дыхание. Ничего.

— Я их слышу, — повторил Горгот.

— Будем вести себя осторожно, — предупредил я спутников. — Время доставать лук, брат Роу. Хорошо, что ты не истратил попусту стрелу на того орла в небе.

Мы привязали лошадей и приготовились к спуску в пещеры. Я сжимал в руке меч, Синдри вытащил из-за спины топор — отличное оружие с серебряной гравировкой в виде витого орнамента по краю лезвия.

И мы начали подбираться к входу. Я повел братьев с подветренной стороны — старая привычка, которая стоила нам лишнего получаса хода по склону. Когда оставалось ярдов пятьдесят, ветер принес запах обитателей пещеры — едва уловимый смрад животных.

— Наши друзья заботятся о чистоте у входа, — сказал я. — Не медведи и не горные кошки. Ты все еще слышишь их, Горгот?

Он кивнул.

— Они говорят о еде и битве.

— Все любопытнее и любопытнее, — сказал я. Мой слух не улавливал ни единого звука.

Мы медленно подобрались к большому входу в пещеру, с двух сторон находились входы поменьше и несколько проломов, в которые мог протиснуться человек. Стоя у входа, я не мог понять, как их можно было заметить, когда мы поднимались по склону к кратеру. Кроме раздробленной кости, застрявшей между камнями, вокруг никаких признаков обитателей пещеры. Ну, если не считать запаха.

Горгот вошел первым. За поясом у него торчал кистень: на деревянной рукояти три толстые цепи с острым металлическим билом на конце каждой. Чтобы била не распороли ноги при беге, Горгот надел кожаный фартук. Я никогда не видел этот кистень у него в руках, хотя, как ни странно, Горгот безоружный производил более устрашающее впечатление, чем вооруженный. За Горготом шли мы с Синдри, Гог втиснулся между нами, затем Сим и Грумлоу, последним шел Роу, подозрительно оглядываясь по сторонам.

— Далеко соваться не стоит, — проворчал Роу, — темень хоть глаз коли. — В голосе его не было и капли огорчения.

Гог поднял руку, и из кончиков его пальцев брызнул свет. Роу глухо выругался.

Я оглянулся, окидывая взглядом горные склоны. Россыпь камней и грязь у входа в пещеру кое-что напомнили мне. Где-то на заднем плане путались обрывки мыслей, пытаясь оформиться и выразиться словами.

— Мы пойдем дальше, — сказал я. — Еще немного. Хочу услышать то, что слышит Горгот. — В конце концов, он первым заметил пещеры и определил, что они обитаемы.

Несколько тоннелей вели вглубь горы. Самый широкий полого поднимался вверх.

— Сюда.

Под ногами скрипел песчаник, усыпанный мелкими камнями, но стены были гладкими, словно их кто-то отшлифовал. По ним ломко двигалась и плясала тень Горгота, которого со спины освещал своим огнем Гог. Ярдов через пятьдесят мы оказались в камере практически сферической формы, из нее вверх уходил тоннель, на этот раз крутой, как и склоны горы снаружи. В тусклом освещении пространство напоминало собор в Шартре. Наши тени замерли на гладких каменных стенах.

— Платон попал в одну из таких пещер, — сказал я, — и на ее стенах увидел весь мир.

— О чем это ты? — не понял Синдри.

Я покачал головой.

— Посмотри вот сюда. — Я показал на гладкое углубление в камне, будто великан вдавил палец в мягкую породу и оставил здесь свой отпечаток.

— Что это? — спросил Гог.

— Не знаю, — ответил я, но мне эта вмятина показалась знакомой. Похоже было на западину в каменистом дне реки.

Я подбежал к уходившему вверх тоннелю и остановился. Люди не могли его прорубить здесь, не могли и тролли, потомки Гренделя, гоблины, эльфы или привидения. Сквозняка не было, но воздух все же поступал — холодный. Очень холодный.

— Йорг, — окликнул Роу.

— Я думаю, — ответил я, не оборачиваясь.

— Йорг! — повторил Роу.

Я обернулся. В проходе, из которого мы только что вышли, стояли два тролля. Так я назвал их про себя, потому что в моем воображении тролли рисовались именно такими. Не каменные истуканы, которых дейнцы расставили по своей земле, а худые угрожающего вида существа с темной кожей и мышцами, тянущимися узловатыми веревками вдоль рук и ног с черными ногтями на пальцах. Они сильно сутулились, и трудно было определить точно их рост — восемь, а может быть, и все девять футов. Вид у них был решительный, в руках камни.

— Побереги стрелу, — дал я совет Роу. Было очевидно, что стрела их не возьмет, — если только попадет в горло или глаз.

Я бы назвал их монстрами, левкротами или ошибкой природы, как Горгот, например, если бы их не было двое. Двое — это уже закономерность творения, а не случайная ошибка природы.

— Здравствуйте, — сказал я. И это прозвучало глупо — слабый голос терялся в большой подземной камере. Но ничего другого сказать мне в голову не пришло, а вступать с ними в драку не хотелось. Единственное, что сглаживало мой дискомфорт, это то, что обе пары черных глаз были прикованы не ко мне, а к Горготу.

— Ты не слышишь их? — спросил Горгот.

— Нет, — ответил я.

Крайний слева тролль без каких-либо отвлекающих движений или рыка бросился к Горготу, метя ему в лицо. Горгот молниеносно мертвой хваткой сжал его запястья. Два монстра стояли, не двигаясь с места, напирая друг на друга, мышцы напряглись и подрагивали. Тролль дышал учащенно и шумно. Внутри Горгота урчало и рокотало. После ворот Логова, которые он удерживал для нас, я не видел его ни в какой другой схватке. В замке он был занят тем, что разгружал бочки, перетаскивал камни, словом, занимался простым потогонным трудом.

Роу снова поднял лук. И во второй раз я схватил его за руку.

— Подожди.

Напряженное противоборство продолжалось, соперники лишь время от времени быстро переставляли ноги, чтобы удержать равновесие. Черные ногти на ногах тролля впивались в камень, большие пальцы ног Горгота, как якоря, удерживали его массивное тело. Мышцы бугрились от натуги, кости потрескивали, не выдерживая давления, хрипло вырывался воздух из груди каждого из соперников, на губах блестела слюна. Мгновения тянулись медленно. Я чувствовал, как мои ногти впились в ладони, костяшки пальцев на руке, сжимавшей рукоятку меча, побелели. Кто-то из них должен уступить. Кто-то один. И без какого-либо предупреждения тролль с грохотом рухнул на каменный пол камеры. Секундная пауза, затем из недр Горгота исторгся рев, от которого у меня заболело в груди, а у Роу пошла носом кровь.

Горгот шумно втянул грудью воздух и сказал:

— Они будут служить.

— Что? — Я не сразу понял. — Почему?

Лежавший на полу тролль перевернулся, поднялся на ноги и отошел к своему компаньону.

— Они солдаты, — сказал Горгот. — Они хотят служить. Для этого их сделали.

— Сделали? — переспросил я, не спуская глаз с троллей, готовый в любую секунду выхватить меч и защищаться.

— Так записано в их сердцевине, — пояснил Горгот.

— Ферракайндом?

— Очень давно, — сказал Горгот. — Они отдельный народ. Я не знаю, когда с ними произошли эти перемены.

— Их создали Зодчие? — спросил я, сжигаемый любопытством.

— Может быть — до, а может быть — после. — Горгот пожал плечами.

— Они дети Гренделя, — сказал Синдри. Вид у него был такой, словно все происходящее ему снилось. — Созданные для войны из пепла Рагнарека. Они ждут здесь последней битвы.

— Они знают, кто прорыл эти тоннели? — спросил я. — И куда они ведут?

Горгот помолчал, затем сказал:

— Они умеют только сражаться.

— Это тоже неплохо, — усмехнулся я. — Ты разговариваешь с ним мысленно?

Горгот снова меня удивил.

— Да, кажется, так, — ответил он.

— Ну и что дальше? — спросил Синдри, переводя взгляд с одного тролля на другого и пальцами поглаживая острие топора.

— Мы возвращаемся, — сказал я. Мне нужно было кое-что обмозговать, а это комфортнее делать под крышей у герцога, нежели на ветру у жерла вулкана или глубоко под землей в зловонных пещерах троллей.

— Горгот, скажи троллям, что мы вернемся, и пусть о встрече с нами помалкивают. — Я посмотрел на троллей, пытаясь представить, какой хаос и разрушение они способны учинить на поле битвы. Пожалуй, ужасные.

— Уходим, — сказал я.

«И посмотрим, насколько изменились наши перспективы после восхождения на вулкан».

19

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Леса в Дейнло имеют свою отличительную особенность: сосны растут так густо, что днем здесь неизменно сумеречно, а ночью — непроглядная темень, без разницы, есть луна на небе или нет. Настил из опавших игл глушит шаги человека и топот копыт лошадей, слышно только, как сухие ветки царапают живую плоть. В таком лесу нетрудно поверить в любые россказни о гоблинах. Оказавшись вновь на поверхности, начинаешь понимать, что только с топором лесоруба, а вовсе не с боевым топором, человек станет хозяином этой земли.

Мы возвращались в дом герцога Аларика на рассвете, когда просыпались и кричали петухи, а длинные тени ложились на траву, будто спешили указать нам дорогу. Утренний туман клочьями висел вокруг деревьев, клубился и разлетался там, где ступали лошади. Несколько слуг сновали между главным домом и кухонными постройками, мальчишки, подручные конюха, готовили лошадей, из ближайшей деревни приехал пекарь на телеге, доверху нагруженной хлебами.

Двое мальчишек взяли наших лошадей и повели к конюшне, я успел дружески хлопнуть Брейта по крупу. Накрапывал дождь. Меня он не беспокоил.

Дождь усилился, камни заблестели от влаги. Хорошее слово — «блестеть». Блестят серебряные цепи на рождественском дереве, блестят губы, жаждущие поцелуя, роса на паутине, капельки пота на женской груди. Блестеть, блистать, лететь, летать… Твердить так, пока не исчезнет смысл. И даже без смысла блеск остается. Дождь заставил серые камни блестеть. Не сверкать искрами, не сиять блестками, просто желоб, по которому с журчанием текла грязь, блестел, и листья кружились в быстром потоке, устремляясь в темные голодные каменные глотки. Пронеслась соломинка, тонкая, прямая, как каяк в пенящемся потоке, ее раскачивало, она нырнула на дно, всплыла, покружилась и скрылась.

Иногда мир замедляет свое кружение, и ты начинаешь замечать малое, будто застыл между двумя ударами сердца вечности. Мне показалось, что я уже испытывал нечто подобное раньше. С Корионом, с Сейджесом, даже с Джейн. Дождь принес с собой свежесть. Интересно, если я встану в поток, смоет ли дождь серость с моей жизни, заставит ли ее блестеть? Если я встану, раскину руки и подставлю дождю лицо? Пусть он омоет меня и сделает чистым. Или моя грязь слишком глубоко въелась в мою кожу, плоть, сердцевину?

Я вслушивался в шум дождя — капли падали с легким частым стуком, мерно барабанили, шелестели. Вокруг меня суетились люди, стремясь скрыться от дождя, снимали седельные сумки и прочие пожитки и словно не замечали, что я вышел за пределы бытового круга. Словно они не чувствовали этой границы.

Райк, запинаясь и протирая заспанные глаза, вышел из дома.

— Господи, Райк, ты за такое короткое время успел отрастить бороду? — воскликнул я.

Райк пожал плечами и почесал обильную щетину.

— Все как в Риме: с волками жить — по волчьи выть.

Я пропустил мимо ушей его образные выражения совмещенные с безобразными познаниями в географии и задал вопрос по существу:

— Ты чего в такую рань поднялся? — В любом походе Райк просыпался самым последним и вставал только после тычков и пинков.

Вместо ответа Райк поскреб затылок. Синдри вернулся с конюшни и положил мне руку на плечо.

— А борода ему к лицу. Мы сделаем из него настоящего викинга!

Райк нахмурился.

— Она сказала, что будет ждать на том конце озера.

— Кто сказал?

Райк снова нахмурился, пожал плечами, развернулся и вошел в дом.

Я посмотрел в сторону озера. У дальнего берега за пеленой дождя я разглядел подобие юрты, пожелтевшей от времени, над которой поднималась тонкая струйка дыма. Из шатра вышла незнакомая женщина.

Синдри тоже повернул голову.

— Это Икатри, вельва с севера. Она редко приходит. Я видел ее дважды в детстве.

— Вельва? — переспросил я.

— Провидица, — пояснил Синдри. — Ведьма. Кажется, вы их так называете. — Он нахмурился. — Да, она ведьма. И тебе лучше сходить к ней. Не заставляй ее ждать. Возможно, она предскажет тебе твое будущее.

— Отправляюсь к ней прямо сейчас, — сказал я. Иногда есть смысл ждать и наблюдать, а иногда — действовать немедленно. Что там, внутри юрты, отсюда не узнаешь.

— Я в дом, потом увидимся. — Синдри усмехнулся и смахнул капли дождя с бороды. Прежде чем я дойду до юрты, он успеет рассказать отцу о троллях и Горготе. И какой вывод из этого сделает мудрый герцог? Возможно, ведьма расскажет мне об этом.

Пока я шел к озеру, земля содрогнулась, и водная гладь колыхнулась. Я уже чувствовал запах дыма, поднимавшегося над юртой. Едкий запах напомнил мне о вулканах. Ветер бросал дождь мне прямо в лицо.

Когда-то старый наставник Лундист давал мне урок о провидцах, ворожеях и звездочетах, предсказывавших судьбу по движению планет.

— Сколько слов понадобится, чтобы рассказать историю твоей жизни? — спрашивал он. — Описать все события до самого конца?

— Много. — Я усмехнулся и отвернулся к узкому окну, выходившему во внутренний двор замка, в которое были видны ворота и поля за городскими стенами. Ступни мои горели от нетерпения, хотелось, пока не село солнце, сорваться и бежать туда, где столько приключений.

— Это наше проклятие, — Лундист топнул ногой и со стоном поднялся с кресла. — Человек обречен повторять свои ошибки снова и снова, потому что он учится только на собственном опыте.

Он развернул на столе свиток, испещренный символами его родной земли. На нем были и рисунки, яркие, занимательные, в восточном стиле.

— Пояс Зодиака, — пояснил Лундист.

Я поставил палец на дракона, изображенного широкими мазками красного и золотого.

— Этот, — сказал я.

— Твоя жизнь, Йорг, предопределена с момента твоего рождения, и выбирать тебе не приходится. Все слова в истории твоей жизни могут быть заменены одной датой и местом. Где находились в этот момент планеты, в какую сторону они были повернуты лицом, какие из них смотрели на тебя… эта конфигурация образует ключ, и этот ключ открывает все, что включает в себя жизнь человека, — сказал Лундист.

Я не мог понять, шутит он или нет. Лундист был человеком знания, человеком логики и рассуждения, терпения и тонкой проницательности. Все эти достоинства можно было счесть бессмысленными, если наша жизнь предопределена звездами от колыбели и до последнего дня.

Я резко остановился — погруженный в воспоминания, не заметил, как подошел к юрте, и чуть не наткнулся на нее. Обошел вокруг и без оповещения о своем прибытии нырнул под полог. В конце концов, вельва должна была знать о моем приходе.

— Слушай, — сказала женщина, едва я вошел. Резко пахло шкурами и развешанными повсюду высушенными частями тел и внутренностями животных.

— Слушай, — повторила женщина, едва я попытался открыть рот.

Я сел, скрестив ноги, под висевшими над головой шкурами. Ничего не говоря, приготовился слушать.

— Хорошо, — произнесла женщина. — Ты лучше многих, лучше тех дерзких, шумных мальчишек, которые так хотят быть мужчинами и хотят слушать только себя.

Я слушал ее сухое хриплое дыхание, хлопанье полога и поскрипывание юрты, барабанную дробь дождя и жалобные завывания ветра.

— Ты слушаешь, но слышишь ли ты? — спросила женщина.

Я рассматривал женщину. Годы ее не пощадили, этого не мог скрыть даже полумрак юрты. И она рассматривала меня одним глазом, второй запал внутрь глазницы и был плотно затянут складками кожи. Из него что-то текло по щеке, похожее на соплю.

— После девяноста зим ты, возможно, будешь выглядеть лучше, — усмехнулась женщина. Ей достаточно было одного глаза, чтобы прочитать мои мысли по выражению лица. — Первые пятьдесят особенно трудные на земле огня и льда, где живут настоящие викинги.

Я бы сказал, первые двести, глядя на ее лицо: кожа обвисла, собралась мелкими складками на шее, покрылась бородавками. Только ее глаз смотрел на меня молодо, и это разочаровывало, потому что я пришел к ней за мудростью.

— Я слышу, — сказал я. Вопросы я не задавал, потому что к ней с ними народ валом валил. Если она действительно знает ответы, то, возможно, знает и вопросы.

Она начала рыться в тряпье и шкурах, обмотанных вокруг ее тела. Вонь сделалась удушающей. Наконец показалась ее рука — сухая, костлявая — в ней она держала стеклянный флакон, в котором переливалась какая-то жидкость.

— Склянка Зодчих, — сказала старуха, быстро облизнув губы розовым языком (он показался мне таким бесстыдным на фоне ее иссохшего, сморщенного лица). Она любовно сжала флакон в ладонях. — Почему мы утратили искусство? Можно пять недель без толку ездить и не найти мастера, способного сделать такую вещь. И если она выскользнет из моих рук и упадет на камень… все! Тысячи осколков и все.

— Сколько ей лет? — спросил я. Вопрос вырвался у меня непроизвольно.

— Десять столетий, а может быть, двенадцать, — ответила старуха. — В то время дворцы рушились. Статуи императоров лежали разбитыми. А этот… — Она подняла флакон. Глаз медленно перевернулся в зеленоватой жидкости. — Все еще цел.

— Это твой глаз? — спросил я.

— Он самый. — Она посмотрела на меня своим единственным глазом, а второй во флаконе положила на коврик. — Я пожертвовала им ради мудрости, — сказала она. — Так Один пожертвовал своим глазом, чтобы пить из колодца Мимира.

— И ты обрела мудрость? — спросил я. Возможно, было наглостью четырнадцатилетнего мальчишки задавать такой вопрос, но это она меня позвала, а не я к ней напросился. И чем дольше я сидел в ее юрте, тем все меньше и старше она выглядела.

Старуха усмехнулась, демонстрируя один-единственный полусгнивший зуб.

— Я поняла, что было бы мудрее сохранить пару глаз. — Глаз замер на дне флакона, чуть развернувшись зрачком в левую сторону.

— Я смотрю, ты пришел с ребенком, — сказала старуха.

Я покосился в сторону. Лежало мертвое тело ребенка, мозг вытекал из раскроенного черепа, крови было немного, но красное пятно на молочно-белом черепе ужасало. Ребенок редко имел такие четкие очертания, выглядел таким реальным, но тень в юрте Икатри привлекала привидения. Я промолчал.

— Покажи мне шкатулку. — Старуха протянула костлявую руку.

Я достал шкатулку из-за нагрудника и, крепко держа, подал старухе. Она быстро, что показалось неожиданным для ее возраста, схватила и, ахнув, тут же выпустила.

— Сила большая, — сказала она. Из множественных проколов на ее пальцах выступили капельки крови. Я удивился — никак не ожидал, что в сухих костлявых пальцах может быть кровь.

Я спрятал шкатулку.

— Предупреждаю, я не верю в гороскопы и подобную ерунду, — сказал я.

Старуха снова облизнула губы и ничего не сказала на это.

— Если хотите знать, то я козел, — сказал я. — Самый настоящий. За Восточной Стеной проживает народ, который утверждает, что я родился в год козла. У меня нет времени изучать подобные системы, пусть даже они изобретены очень древними цивилизациями.

Старуха легонько взболтала содержимое флакона.

— Он смотрит в другие миры, — произнесла она, пропуская мимо ушей мои слова.

— Ну и что там хорошего? — спросил я.

Она показала на свой единственный глаз.

— Этот тоже смотрит в другие миры, — заверила она. — Видит яснее. — Старуха из вороха висевшего на ней тряпья достала кожаный мешочек и положила его рядом с флаконом. — Руны, — сказала она. — Может быть, ты будешь козлом, если ты пойдешь на восток и заберешься на Великую Стену. А здесь, на севере, руны расскажут твою жизнь.

Я плотно стиснул губы, вспомнив наконец-таки свое обещание молчать. Она либо расскажет мне мое будущее, либо нет. И то, что она поведает мне без вопросов с моей стороны, может оказаться правдой.

Она запустила руку в мешочек и извлекла пригоршню позвякивавших серых камней.

— Онорос Йорг Анкрат. — Старуха выдохнула мое имя в руны и рассыпала их. Казалось, камни падали на коврик целую вечность, медленно переворачивались, каждый по-своему, вырубленные на них руны то появлялись, то исчезали. Они упали, как падает молот на наковальню. Я даже сейчас чувствую, как сотряслось все вокруг. Это сотрясение отзывается у меня во всем теле.

— Перт, перемены, — сказала старуха. — Турисаз, Урус, сила. — Она отпихнула их в сторону, словно они мало что значили. Перевернула следующую. — Ваньо, радость. Перевернута. А эта — Кано, руна раскрытия.

Я поставил палец на Турисаз, и вельва резко, с шумом втянула в себя воздух, нахмурилась и попыталась оттолкнуть мою руку. Руна была холодной, рука старухи еще холоднее, кожа — тоньше бумаги. Она не называла руны на языке империи, но я знал старый язык севера по книгам Лундиста.

— Терновник, — сказал я.

Она хлопнула меня по руке, и я убрал ее. Старуха пальцами пробежала по рунам, пересчитывая. Она собрала руны и высыпала их в мешочек.

— Впереди тебя стрелы, — сказала она.

— Меня убьют?

— Ты будешь жить счастливо, если не сломаешь стрелу. — Она взяла флакон, и ее глаза уставились друг на друга. Старуха содрогнулась. — Открой свои ворота. — В другой руке у нее была руна Ваньо, будто она не прятала ее в мешочек. Радость. Она перевернула руну пустой стороной вверх. — Или не открывай.

— А что ты скажешь о Ферракайнде? — Стрелы меня не интересовали.

— О нем?! — Она сплюнула темный сгусток куда-то в шкуры. — Не ходи туда. Даже ты, Йорг, с твоим темным сердцем и пустой головой, должен знать это. Не приближайся к этому человеку. Он сожжет.

— Сколько камней у тебя в мешке, старуха? — спросил я. — Двадцать? Двадцать пять?

— Двадцать четыре, — ответила она и положила свою костлявую руку — пальцы все еще сочились кровью — на мешочек с рунами.

— Не много же у тебя слов, чтобы рассказать о жизни человека, — сказал я.

— Жизнь человека — простая штука, — ответила старуха.

Я почувствовал на себе ее руки, хотя в одной она держала флакон, а другая лежала на мешочке. Я чувствовал, как костлявые пальцы протыкали плоть и лезли внутрь, в пространство моей памяти.

— Нет, — сказал я. Я выпустил некромантию, ощутил ее кислотой в горле. Высушенные части тел у нас над головами закрутились, сухая лапка дернулась, черное ожерелье человеческих кишок начало потрескивать и извиваться, как змея.

— Ну как хочешь. — И снова старуха розовым языком облизала губы и отпустила меня.

— Зачем ты пришла сюда, Икатри? — спросил я, удивляясь, что вспомнил ее имя. Обычно человеческие имена не держались у меня в памяти. Возможно, потому, что они мало значили для меня.

Ее глаз посмотрел на меня так, будто она впервые меня видела.

— Когда я была молодой, молодой настолько, что ты, Йорг Анкрат, мог меня хотеть, о да, когда я была молодой, для меня бросили руны. Двадцать четыре слова недостаточно, чтобы рассказать жизнь женщины, особенно если одно из этих слов украдено мальчишкой, ожидая которого ей пришлось состариться. Я призвала тебя сюда, потому что мне это было предсказано очень давно, еще до того, как твоя бабушка появилась на свет.

Старуха снова сплюнула, на этот раз на шкуры под ногами.

— Ты мне не нравишься, мальчишка, — сказала она. — Ты слишком… колючий. Ты пользуешься своим обаянием, как клинком, но твое обаяние не действует на старых ведьм. Мы зрим в самый корень. Твой корень гнилой. Если что-то хорошее в тебе и осталось, то оно настолько глубоко запрятано, что мне не хочется его искать. Но я пришла потому, что мне это было предсказано, и еще было предсказано бросить тебе руны.

— Прекрасные слова я слышу от злой уродливой старухи, которая воняет так, словно она умерла десять лет назад, и которой не хватает вежливости, чтобы не болтать без толку. — Мне не нравилось, как на меня смотрели два ее глаза, и от того, что я оскорбил ее, легче не стало. Я лишь почувствовал себя четырнадцатилетним мальчишкой. Напомнил себе, что называюсь королем и нужно перестать искать кинжал у себя на поясе. — Зачем руны послали тебя раздражать меня, если у меня нет никакого шанса? Если я настолько безнадежен?

Старуха пожала плечами — дернулось висевшее на ней тряпье.

— Надежда есть у каждого. Призрачная надежда. Даже у раненного в живот есть призрачная надежда.

От ее слов мне захотелось сплюнуть, но королевский плевок может облагородить место. Да к тому же ведьме, чтобы навести порчу, достаточно и плевка, и пряди волос с головы. Потому я встал и соизволил едва поклониться.

— Меня завтрак ждет, хотя не уверен, что после нашей встречи еда полезет мне в горло.

— Будешь играть с огнем — сгоришь, — почти прошептала старуха.

— Зарабатываешь на пустой болтовне? — спросил я.

— Не стой на пути стрелы, — сказала старуха.

— Ценный совет, — я попятился к выходу.

— Принц Стрелы получит трон, — процедила она сквозь плотно сжатые губы, словно слова обжигали. — Сведущие знали об этом еще до рождения отца твоего отца. Скилфа рассказала мне о многом, когда бросала мне руны.

— Я не верю предсказаниям, — сказал я и потянулся к пологу.

— Почему ты не хочешь остаться? — Она похлопала по набросанным рядом с ней шкурам. Ее розовый язык облизнул губы. — Тебе это может понравиться. — Сейчас на ее месте сидела Катрин в темно-синем атласном платье, в котором она была в ту ночь в комнате. В ту ночь, когда я ударил ее.

И я побежал. Под дождем, преследуемый хохотом Икатри. Моя смелость неслась впереди меня. О завтраке даже не хотелось думать.

Пока все сидели за столом и ели, я покачивался в кресле у холодного камина. Подошел Макин, он держал в руке кусок жирной баранины на косточке.

— Что-то интересное узнал? — спросил он.

Я ничего не ответил, лишь разжал ладонь. На ней лежала Турисаз, терновник. Невеликий подвиг украсть руну у одноглазой старухи. Одна-единственная руна была высечена на тусклом камешке. Терновник. Мое прошлое и будущее лежало на моей ладони.

20

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Макин творил чудеса с людьми. Стоило ему провести с ними полчаса, и он уже был душой этой компании. И ничего особенного ему не нужно было делать. Ни к каким хитростям он не прибегал, даже не пытался. Каждый раз он находил новый подход, но результат оставался одним и тем же. Он был убийцей, жестоким человеком, и в плохой компании делал плохие дела, но через полчаса ты уже хотел, чтобы он был твоим другом.

— Доброе утро, герцог Маладон, — поприветствовал я его, когда в сопровождении вооруженных топорами солдат он вошел в парадный зал и стряхнул капли дождя с волос. Рядом с возвышением для хозяина дома стояло кресло, в котором сидел Макин. Он протянул герцогу кувшин с пивом и сделал глоток из своего. Можно было сказать, что так они сидят каждое утро уже лет десять.

— Король Йорг, — сказал герцог. К его чести, он свободно называл меня королем, хотя я был облачен в дорожное тряпье.

В зале стоял полумрак, хотя высокие окна не препятствовали свету серого утра и горящий фонарь висел на каждом втором опорном столбе зала.

Сидевший на троне Аларик Маладон вид имел впечатляющий — герой легенд далекого прошлого.

— Надеюсь, Макин не надоел вам своими баснями. Он склонен к возмутительной лжи, — сказал я.

— Так, значит, ты не столкнул в водопад командира Дозора своего отца? — спросил герцог.

— Я мог…

— И не обезглавил некроманта и не съел его сердце?

Макин вытер пену с усов, наблюдая, как одна из собак грызет кость. Казалось, все братья здесь с особым рвением отращивали усы и бороды. По всей видимости, дейнцы привили им вкус к новой моде.

— Ну, он не всегда рассказывает одни лишь небылицы, — сказал я.

— Что хорошего тебе поведала Икатри? — спросил герцог. Северяне не любили ходить вокруг да около.

— А разве это не должно остаться в тайне? Разве не дурная примета рассказывать о предсказаниях?

Аларик пожал плечами.

— Откуда нам знать, есть ли толк в ее предсказаниях, если никто не знает, что она тебе поведала?

— Думаю, она передала мне послание столетней давности, в котором мне советуют отступить в сторону и не путаться у принца Стрелы под ногами.

Макин фыркнул, разбрызгивая пену, а северяне усмехнулись, хотя трудно утверждать наверняка, слишком густые у них бороды.

— Я слышал нечто подобное, — произнес Аларик, — от старика, живущего на берегах фьорда. У него в венах лед, и предсказывает он по еще теплым внутренностям. Он сказал мне, что старые боги и белый Христос договорились. Пришло время для нового императора, он произрастет из семени предков. Среди Сотни ходят слухи, что все знаки указывают на принца Стрелы.

— Пусть принц Стрелы поцелует мой топор, — сказал Синдри. Пока он не подал голос, я не видел его в полумраке за отцовским троном.

— Ты не встречался с ним, сын, — возразил Аларик. — Уверяю, он производит впечатление.

— Так откроешь ли ты свои ворота, герцог Маладон, если принц придет на север? — спросил я.

Герцог усмехнулся.

— А ты мне нравишься, мальчик.

«Мальчика» я пропустил мимо ушей.

— Я всегда считал, что кровь империи собрана на севере, — сказал Аларик. — Я всегда считал, что родившийся на земле Дейн должен сесть на трон императора, возьмет он его топором или огнем. И я всегда считал, что это мог бы сделать я. — Герцог надолго приложился к своему кувшину, а затем посмотрел на меня, выгнув дугой густую бровь: — А ты откроешь свои ворота, если однажды утром принц Стрелы постучится в них?

— А это будет зависеть от того, насколько прекрасным будет утро. Не нравится, когда меня в жизни направляют предсказатели и ведьмы, пророчества из мира мертвых или расположение планет, нацарапанные на грифельных досках цифры или кишки несчастной овцы.

— Но, с другой стороны, — продолжал Аларик, — эти предсказания пришли к нам из глубокой древности. Путь нового императора прокладывался сотню лет или даже больше того. Возможно, принц Стрелы — тот, о ком говорят древние пророчества.

— Старики древним сказаниям приписывают святость. Я же считаю, что они устарели, их нужно отбросить прочь. Веди в постель юную невесту, а не уродливую злобную старуху, — сказал я, подумав об Икатри. — Какой-то любитель глупых шуток нацарапал что-то на грифельной доске, и в течение тысячи лет не нашлось ни одного разумного человека, кто стер бы эту глупость. В итоге она превратилась в древнюю мудрость.

Стражники закивали, на их лицах появились усмешки.

— Пророчество Икатри получила на севере от Скилфы.

При этом имени улыбки на лицах стражников мгновенно исчезли.

Аларик с чувством сплюнул.

— Повелительница льда и Повелитель огня у нашего порога. Викинги родились на земле льда и огня и в противостоянии этим стихиям обрели свою силу. Напиши историю собственной жизни, Йорг.

Мне нравился герцог. И пусть тайные игроки пытаются управлять герцогом Маладоном, как абсолютно послушной марионеткой, может статься, что в какой-то момент они недосчитаются нескольких пальцев.

Пол под ногами затрясло, вибрация отозвалась зудящим звуком у меня в зубах, мы все замолчали. Лампы, висевшие на вбитых в столбы крюках, не закачались, а лишь задрожали, и тени задвигались, теряя очертания.

— Тебе нравится в Химрифте? — спросил Аларик.

— Да, горы мне всегда нравились, — ответил я.

В широкой топке камина слабо дымилась зола, оставшаяся там от поленьев со вчерашнего вечера. Это напомнило мне дымившиеся склоны горы Валлас.

— Ты собираешься найти Ферракайнда? — спросил Аларик.

— Да, — ответил я с полной уверенностью, что если я не найду Ферракайнда, то он сам вскоре найдет меня.

— Расскажи мне о троллях, — попросил Аларик. Герцог не переставал меня удивлять: подъем с восходом солнца, старые боги, топоры и шкуры, можно было подумать, что он — тупой инструмент войны и ничего более. Но его голова работала так быстро, что речь не поспевала за ней, перескакивала с одного предмета на другой, только чтобы не потерять мысль. — О троллях и твоих странных спутниках. — Словно по какому-то тайному сигналу двери парадного зала открылись, и вошел Горгот — темный силуэт на фоне стены дождя.

Стражники еще крепче сжали древки топоров, когда Горгот переступил порог и направился к нам. Тишину зала сотрясал звук его тяжелых шагов, следом за ним бежал Гог, влажная от дождя одежда парила, огонь в лампах вспыхивал ярче, когда он пробегал мимо.

Земля сотряслась. На этот раз она подпрыгнула, будто где-то неподалеку упал гигантский молот. Снаружи что-то застонало и с грохотом рухнуло. Рядом со мной лампа соскользнула с крюка и упала на каменные плиты пола, разбившись вдребезги. Несколько горячих брызг попали мне на чулки, и те начали гореть. Гог двигался быстро. Одну когтистую руку он протянул ко мне, другую — к камину, резко и коротко крикнул. Масло из лампы стекло, и в потухшем камине вспыхнул огонь, словно там лежала не серая горка пепла, а сухие поленья.

Ропот прокатился по залу. Что его вызвало: сильное ли сотрясение земли, падение лампы или появление Горгота в полутемном зале, — я не мог сказать.

— Ловкий фокус. — Я присел, чтобы оказаться на уровне Гога, и притянул его к себе. — Как ты это сделал? — Пальцами я ощупывал места, где горел огонь: чулки, пол. Вместо жара пальцы ощущали холод и склизкость масла.

— Что сделал? — спросил Гог резким и громким голосом, обводя взглядом герцога и окружавшие его поблескивавшие топоры.

— Потуши огонь, — сказал я и посмотрел на камин. — Верни в источник, — тут же поправился я.

Гог не спускал глаз с сидевшего на троне Аларика.

— Огонь просто есть, он один, глупый, — сказал Гог, забыв, что он находится в присутствии короля и герцога. — Я его просто сжал.

Я нахмурился. Существовала грань, за которой я его не понимал, хотя очень хотел, и меня это злило.

— Говори мне. — Я развернул его за плечи так, чтобы он наконец-то посмотрел на меня.

— Огонь просто есть, он один, — повторил Гог. Его глаза, как всегда, были совершенно черными, но в его взгляде появилось что-то горячее, от чего становилось не по себе, как будто он мог зажечь тебя, как пропитанный маслом фитиль.

— Огонь один, — повторил я, — а что же это… — я махнул рукой в сторону горевших ламп. — Окна, сквозь которые мы на него смотрим?

— Да. — Гог сердито вздохнул и попытался вывернуться, чтобы увлечься новой игрой.

В моей голове хранилось воспоминание о коврике. Коврике со складкой. Воспоминание из тех дней, что были более спокойными и счастливыми. Из тех дней, когда я спал в мире, который не трясло, который не горел в огне; спал в комнате, куда моя мама приходила пожелать мне спокойной ночи. Коврик со складкой, которую служанка расправляла ногой. Она ее расправляла, а складка вскоре снова собиралась. И всегда это была только одна складка. Потому что в коврике был только один излом.

— Ты можешь взять огонь из одного места и перенести в другое, — сказал я.

Гог кивнул.

— Потому что огонь один, а мы видим его по частям, — сказал я. — Ты сжимаешь его в одном месте и расширяешь в другом.

Гог кивнул и попытался убежать.

— Ты делаешь только это и больше ничего, — сказал я.

Гог не ответил, словно ответ и без того был слишком очевиден. Я отпустил его, и он нырнул под ближайший стол играть с рыжей собакой.

— Тролли? — спросил Аларик тоном человека, едва сдерживающего свое нетерпение.

— Да, мы встретили парочку. Горгот разговаривал с ними. Кажется, он им понравился, — ответил я.

Аларик ждал. Хорошая тактика. Ты молчишь, а окружающие чувствуют себя обязанными говорить, даже если им хочется сохранить что-то в тайне. Хорошая тактика, я знал это — и потому хранил молчание.

— Герцог Маладона знает о троллях, — доложил Горгот. Дейнцы выразили крайнее удивление, словно они были уверены: Горгот не умеет разговаривать, он умеет только рычать. — Тролли служат Ферракайнду. И герцог хочет знать, почему те, которых мы встретили, не находятся на службе у Повелителя огня.

Аларик пожал плечами.

— Да, именно это я и хочу знать.

— Тролли служат Ферракайнду из страха, — сказал Горгот. — Их плоть горит так же легко, как человеческая. Часть троллей сумели спрятаться от него.

— Почему они просто не ушли из Химрифта, чтобы жить свободно? — спросил я.

— Люди, — ответил он.

Я не сразу понял. Трудно было в троллях увидеть жертв. Я помнил их руки с черными когтями — такими руками оторвать человеку голову ничего не стоит.

— Когда-то их было много, — заметил Горгот.

— Ты сказал мне, что они были созданы для войны, что они — солдаты. Так почему же они прячутся? — спросил я.

Горгот кивнул.

— Да, созданы для войны. Созданы служить. Но не для того, чтобы на них охотились. Разбросали по такой странной земле и охотились.

Я выпрямился в полный рост, который в последнее время был не менее шести футов.

— Я думаю…

— Что ты думаешь, Макин? — перебил меня герцог.

Макин поймал мой взгляд и чуть заметно улыбнулся.

— Я думаю, что все это проблески одного и того же огня, — сказал он. — Здесь все сходится на Ферракайнде. Мертвые деревья, больной скот, потерянный урожай, сотрясение дома — вылетит кирпич, конек с крыши свалится, балка покосится — тролли, отсутствие шансов у каждого из вас вступить в борьбу за императорский трон — и в центре всего этого горит огонь Ферракайнда.

Каждый раз что-то иное заставляло магию срабатывать. Сегодня это был его ум. И в конце концов вы хотели, чтобы Макин был вашим другом.

21

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Дейнцы унаследовали природу викингов в основных чертах. Кровь завоевателей смешалась с кровью крестьян, которых они завоевали. Каждый дейнц считал своим предком одного из бесстрашных и жестоких воинов, спрыгнувших с борта галеры. Но в действительности жители фьордов презирали их и называли fit-firar — ошибка, которую викинги так усердно стремились исправить своими топорами.

— Ты мне здесь крайне необходим, Макин.

— Ты безумец уже потому, что решил отправиться сюда, — ответил тот.

— Именно поэтому мы сюда и приехали, — сказал я.

— Чем больше я узнаю об этом Ферракайнде, тем больше убеждаюсь, что нужно от него держаться подальше, — посоветовал Макин.

— Мы здесь потому, что брат Йорг испытывает слабость к маленькому монстру, — сказал появившийся в дверях Роу. Его никто не приглашал к разговору. Но братьям не нужно было приглашение. На дорогах, кто бы что ни сказал, — это говорилось для всех, и каждый мог выразить свое мнение. Хотя сейчас, строго говоря, мы были не на дороге. Мы находились во флигеле для гостей, располагавшемся параллельно парадному залу герцога Маладона, но размерами меньше и разделенном на отдельные комнатенки.

— Или сильную привязанность. — Вошел Райк, нагнул голову и злобно покосился. С того момента, как у меня появилась медная шкатулка, он решил, что может говорить то, что думает.

— Существуют две вещи, братья, которые вам надо запомнить, — сказал я.

Из-за спины Райка высунулись лица Грумлоу, Сима и Кента.

— Если еще раз кто-нибудь из вас затронет эту тему, клянусь всеми чертями преисподней, он не выйдет отсюда живым. Второе: если забыли, то потрудитесь вспомнить, как наши братья умирали у стен Логова, как нас убивали солдаты графа Ренара. И больше нет с нами Элбана, Лжеца и Толстяка Барлоу… И тогда Гог всю личную гвардию графа, более семидесяти отборных солдат, превратил в лужу кипящей крови и жира. А ему было всего семь лет. И кем он вырастет, и вырастет ли вообще — вопрос для меня очень важный, поважнее того, доживет ли ваша жалкая свора до завтра или нет. Честно говоря, Райк, меня заботит много вопросов, но сейчас Гог для меня на первом месте.

— Я там тебе понадоблюсь, — сказал Макин. За долгие годы его обязанность охранять меня стала привычкой и даже жизненной необходимостью.

— Если все пойдет хорошо, ты мне не понадобишься, — сказал я. — А если все пойдет плохо, то в распоряжении Ферракайнда небольшая армия троллей, готовая выполнить малейшее его повеление, и сам он способен лишь силой мысли спалить не одну сотню человек. Поэтому я не думаю, что лишний меч спасет ситуацию.

Я направился к выходу. Макин продолжал настаивать, братья, как побитые собаки, поджали хвосты. Но только не Красный Кент. У него был новый топор. И не просто новый, а отличный, такие ковали на дальнем севере и привозили галерами на продажу в Карлсвотер. Кент поднял свой топор, потряс им и ничего не сказал.

Горгот и Гог ждали меня в кладовой герцога, там уже были приготовлены мешок с провизией и специально пропитанные воском одеяла на случай, если нам придется устраиваться на ночлег в горах.

С восходом яркого весеннего солнца мы отправились в путь. Отправились пешком. Я редко расставался с Брейтом, но у меня не было желания оставлять его без призора на склоне вулкана. Тем более я знал, что тролли большие любители конины. Мне она и самому нравилась.

Не прошли мы и полмили, как нас нагнал Синдри, при легком галопе его косички высоко подпрыгивали и били по спине.

— Не в этот раз, Синдри. Идем только я и эти ребята, — я попытался его остановить.

— Я вас провожу через лес.

— Через лес? У нас там раньше не было проблем, — сказал я.

— Я присматривал, — усмехнулся Синдри. — Если бы что-то случилось недоброе, я бы вас вывел. Но тогда вам повезло.

— А чего в лесу надо бояться? — спросил я. — Зеленых троллей? Гоблинов? Самого Гренделя? У вас, дейнцев, больше всяких страшилищ, чем у всех остальных жителей империи вместе взятых.

— Надо бояться сосновых людей, — пояснил Синдри.

— А они хорошо горят? — пошутил я.

Он рассмеялся было, но тут же смолк.

— Что-то в лесу выпускает из людей кровь и вместо нее заливает смоляной сок. Люди не умирают, но становятся другими. — Он показал на свои глаза. — Белки делаются зелеными. У них нет крови, и топор им не страшен.

Я нахмурился.

— Ну что ж, веди нас. Я сегодня очень занят. И всем этим сосновым людям придется пожаловать в Высокогорье и выстроиться в очередь, если они желают моей краткой аудиенции.

Синдри спешился и повел своего коня под уздцы. Мы, подозрительно оглядываясь по сторонам, пошли рядом, по лесным тропинкам, которые он выбирал как безопасные. К полудню лес поредел и вывел нас к холмам, покрытым вереском. Мы пробирались сквозь папоротник, достигавший нам до пояса, и густой утесник, кустики вереска на каждом шагу пытались поймать нас в капкан, и облачка пыльцы стелились за нами следом.

Синдри не пришлось уговаривать отстать.

— Я вас здесь подожду, — сказал он и устроился в разлапистом папоротнике на солнечном склоне холма. — Удачной встречи с Ферракайндом. Если вы его убьете, то обретете на севере друзей, по крайней мере, одного друга точно. А возможно, и тысячу!

— Я иду к нему не для того, чтобы убить, — сказал я.

— Может быть, это и к лучшему, — сказал Синдри.

Я нахмурился. Если бы у меня трое братьев погибли в Химрифте, возможно, я бы хотел свести счеты с тем, кто там правил. Хотя, казалось, дейнцы не делают особого различия между Ферракайндом и вулканами. Для них вступить в распрю с ним равносильно тому, чтобы начать враждовать с горой, с которой упал твой друг.

Я повел своих спутников к Халрадре по тем же тропинкам и склонам, по которым мы шли в прошлый раз. На высоте появился ветер и мгновенно осушил наш пот. Солнце светило ярко, обещая хорошую погоду. Если это будет наш последний день, то он будет хорошим. Мы шли по длинной лощине, под ногами черный пепел и расколотые лавовые потоки, давно застывшие, но сохранившие траекторию движения. Высоко над нами виднелась одинокая хижина пастуха, вероятно, построенная в те времена, когда вокруг росла трава. Она казалась крошечной среди горных махин. Легкое облако закрыло солнце, и тень разлилась по безмолвно застывшему утесу с востока на запад. В груди Горгота глухо зарокотало. За время путешествия с Горготом я успел полюбить этот его рокот. Он держал слова при себе, и узнать, что он думает в тот или иной момент, было невозможно. Но он не пропускал ничего, даже тех редких случаев, когда бесчисленное множество тропинок нашего грязного, поношенного мира сходились на короткое время в линию, которая создавала такую ослепительную — смотреть больно — красоту.

Там, где Горгот молчал, Гог трещал за двоих. По большей части я это ему спускал. Детская болтовня. Для них это естественно, ну а для меня естественно не прерывать ее. Хотя во время второго восхождения на Халрадру Гог не сказал ни слова. И это после того, как он в течение нескольких недель засыпал меня вопросами: «Почему у лошади четыре ноги, брат Йорг?» — «Из чего делается зеленый цвет, брат Йорг?» — «Почему это дерево выше того, брат Йорг?» Можно было бы подумать, что его вопросы меня раздражали, но, честно говоря, его молчание раздражало меня в большей степени.

— Гог, сегодня у тебя нет вопросов? — спросил я.

— Нет. — Он стрельнул в меня глазами и тут же отвел взгляд в сторону.

— Ни одного? — уточнил я.

Мы поднимались по склону молча. И я знал, что не страх запечатал ему рот. Для ребенка ужас в том, что он вдруг обнаруживает ограниченность возможностей тех, кого он любит. Приходит время, и ты понимаешь, что твоя мать не всегда может защитить тебя, что твой наставник тоже делает ошибки, что выбирается неправильный путь только потому, что взрослым недостает силы выбрать путь верный… И каждое из таких открытий урезает твое детство; словно удары, они постепенно убивают в тебе ребенка, и вместе с этим в тебе рождается мужчина. Ты становишься сильнее, но к этой силе примешивается чувство горечи и разочарования.

Гог не хотел задавать вопросов, потому что не хотел слушать, как я лгу.

Мы подошли к пещерам и, поморщив носы от вони, производимой троллями, шагнули в темноту.

— Гог, будь добр, дай немного света, — попросил я.

Он раскрыл ладонь, и вспыхнул огонь, как будто он все время держал его зажатым в кулаке.

Я шел первым: через большой зал, по узкому проходу, поднимавшемуся вверх на пятьдесят ярдов и выводившему в сферическую камеру с рельефными стенами и выбоинами в полу.

На этот раз тролли появились очень быстро, с полдюжины выступило из темноты и обступило Гога, державшего в ладони огонь. Горгот напрягся, новички не вызывали у него доверия, но они присели на корточки и наблюдали за нами, за Горготом, не проявляя агрессии.

— Зачем мы сюда пришли? — наконец спросил Горгот. Я не раз задавал себе вопрос, можно ли Горгота вывести из строя.

— Я выбрал свое поле, — сказал я. — Если тебе предстоит встреча со львом, то лучше, чтобы это было не в его логове.

— Ты еще нигде не искал, — усомнился Горгот.

— То, что мне нужно, я нашел здесь.

— И что это? — спросил он.

— Слабая надежда. — Я усмехнулся и присел на корточки, чтобы сравняться с Гогом. — Мы должны с ним встретиться, Гог. Твой огонь рано или поздно тебя погубит, и ни я, ни даже Горгот не сможем помочь тебе. И с каждым разом это будет все хуже и хуже. — Я его не обманывал. Он не хотел, чтобы я ему лгал.

По щеке Гога покатилась слеза и превратилась в пар. Я взял его руку, такую маленькую в моей руке, вложил в нее украденную руну и сжал его пальцы в кулак.

— Я и ты, Гог, похожи. Мы воины и братья. Мы пойдем туда вместе, и вместе вернемся. — Мы с ним были похожи, как никто другой. Если убрать все хорошее в нем и все плохое во мне, то обнаружится то, что связывает нас. И мне нужно, чтобы он победил свою природу. И нужно мне это не из эгоизма и корысти. Если Гог сможет преодолеть то, что съедает его изнутри, тогда, возможно, и я смогу сделать то же самое. Черт возьми, я пересек пол-империи не для того, чтобы спасти худосочного мальчишку. Себя спасти.

— Нам нужно повидаться с Ферракайндом, — сказал я, глядя на троллей. Они наблюдали за мной черными влажными глазами и никак не отреагировали на имя Ферракайнда. — Они понимают, что я говорю?

— Нет, — ответил Горгот. — Они решают, вкусной едой ты будешь или нет.

— Спроси у них, есть ли у пещеры еще один выход, который ведет на вершину горы.

Возникла пауза. Я напряженно вслушивался, пытаясь понять, о чем они ведут разговор, но не слышал ничего, только трепет пламени на ладони Гога.

— Они могут показать нам один проход, — сказал Горгот.

— Скажи им, что придет Ферракайнд. Скажи им, что они должны спрятаться поблизости и, как только потребуется, вывести нас наверх.

Я сразу понял, когда транслируемые Горготом мысли достигли сознания троллей. Они мгновенно вскочили на ноги, черные рты оскалились в рычании, черные языки защелкали по щербатым зубам. Они исчезли, растворились в темноте с еще большей поспешностью, чем появились.

— Хорошо, мы идем к Ферракайнду. Попрошу его помочь нам. — Я развернул Гога лицом от входа к себе. — Если дело пойдет плохо, повтори тот трюк, что проделал в парадном зале герцога. Если Ферракайнд попытается сжечь нас, я хочу, чтобы ты схватил его огонь и перенес в то место, которое я тебе укажу.

— Я попробую, — сказал Гог.

— Только хорошенько попробуй. — Я боялся сгореть с той самой ночи. Я помнил, как выл и визжал Джастис, скованный цепями. Тошнота подкатила к горлу. Я могу уйти и избежать всего этого. Я могу просто уйти.

— Как мы заставим его прийти сюда, брат Йорг? — Это был первый вопрос Гога за сегодняшний день.

Картина, как я спускаюсь по склону вниз, все еще стояла у меня перед глазами. Я насвистываю и улыбаюсь весеннему солнцу, по моему телу течет пот. Если бы Макин был здесь, он бы непременно сказал, что у него дурные предчувствия.

Я мог просто уйти. Просто уйти.

Если бы Коддин был здесь, он бы сказал, что это очень большой риск без шансов на успех. Он бы так сказал, но имел бы в виду: «Беги отсюда, Йорг», потому что он не хотел, чтобы я сгорел.

Если бы мой отец был здесь. Если бы он увидел, что я повернул назад, к солнечному свету. Выбрал более легкий путь. Он бы тихо сказал, так тихо, что едва можно было бы услышать. «Еще раз, Йорг. Еще раз». И в дальнейшем на каждом перепутье я каждый раз выбирал бы легкий путь. И в конце концов то, что я любил, все равно бы сгорело.

— Разожги огонь, Гог, — сказал я. — Такой огромный, чтобы в нем ад сгорел.

Гог посмотрел на Горгота, тот кивнул и сделал шаг назад. В течение долгого мгновения, растянувшегося на полдюжины глубоких и медленных вдохов-выдохов, ничего не происходило. И вот на спине у Гога, дрожа и колеблясь, начал разгораться факел. Цвета потемнели. Багровые потоки пробежали по его телу и поблекли в пепельно-серый. Меня обдало жаром, я сделал шаг назад, потом еще один. Из пещерной камеры бросились прочь тени, но у меня не было времени вглядываться, кто за ними прятался. Гог дышал жаром, словно его, как кузнечный горн, раздували мехами. Я с Горготом отступил к тоннелю, поднимавшемуся из сферической камеры вверх. Жар обдавал нам лица, а спину омывало ледяными потоками воздуха из тоннеля.

Пламя вспыхнуло беззвучно, всю камеру заполнил бурлящий водоворот оранжевого огня. Мы с Горготом отпрянули, стен камеры невозможно было больше увидеть, перед глазами полыхало инферно. Я с трудом хватал ртом воздух, словно огонь поглотил весь кислород.

— Это привлечет гостя? — спросил Горгот.

— Существует только один огонь. — Я полной грудью вдохнул горячий, бесполезный для легких воздух. Перед глазами заплясали черные точки. — И Ферракайнд смотрит через него, как через окно, на весь мир.

Горгот схватил меня за плечо, не позволяя упасть. Казалось, это не спасло меня от падения, я даже успел ощутить острый укол негодования, соскальзывая в какое-то темное место. Я ничего не слышал, кроме своего учащенного хриплого дыхания и скрежета моих каблуков, он тащил меня куда-то дальше, куда-то вверх. Все тело горело, готовое самопроизвольно воспламениться, а ноги странным образом замерзали.

Изначально беззвучно вспыхнувший огонь издал явственный «пуфх», словно вырвался наружу. Звук стих прежде, чем я полностью отключился. И резкий холод привел меня в себя, я очнулся с хриплыми проклятиями.

— Что за черт! — Я лежал в ледяном ручье. До этого тоннель был сухой, а сейчас по нему бежал ручей, постукивая камешками, захваченными потоком. Я перевернулся в холодном ручейке так, что, опираясь о стену, смог встать на ноги. На этот раз впереди шел Горгот. Он всю жизнь провел в темноте под горой Хонас, и его кошачьи глаза легко находили дорогу, а я то и дело спотыкался и оступался, следуя за ним. Ручеек привел нас назад в сферическую камеру, где он зашипел и поднялся паром над горячим каменным полом.

Гог, все еще раскаленный докрасна, ждал там, где мы его оставили, а Ферракайнд стоял у входа в тоннель, который вел ко входу в пещеру.

Я стремился найти человека с огнем, полыхающим внутри. Ферракайнд был больше, чем я мог представить. Он сохранил внешний облик человека, но словно был вылит из расплавленного чугуна из чанов Барроу и Гуаньгуан. Все его тело горело и при каждом движении вспыхивало и гасло. Когда его глаза, похожие на две раскаленные добела звезды, посмотрели в мою сторону, кожу опалило.

— Ко мне, Гог! — Кричать было больно от жара, и лишь пар от ручья у моих ног давал некоторое облегчение.

— Мальчишка мой, — потрескивая пламенем, сказал Ферракайнд.

Гог рванулся к нам. Ферракайнд медленно двинулся вперед.

— Зачем он тебе? — спросил я. Подойти ближе к нему я не мог, кожа обгорала.

— Большой огонь поглощает малый. Мы объединимся, и наша сила увеличится, — ответил Ферракайнд.

Мне показалось, он говорит из тех глубоких уголков памяти, которые в нем еще не выгорели.

— Мы пришли спасти его от этого, — сказал я. — Разве ты не можешь забрать огонь и оставить мальчика в покое?

Его раскаленные глаза застыли на мне, словно только сейчас впервые увидели.

— Я знаю тебя.

Я не нашелся, что ему ответить на это. Губы пересохли и не могли произнести слов, которые при других обстоятельствах молниеносно слетели бы.

— Ты разбудил древний огонь, который спал тысячу лет, — сказал Ферракайнд.

— Да, было дело, — ответил я.

— Ты принес солнце на землю, — потрескивание Ферракайнда затихло, как будто в благоговении перед оружием Зодчих. Тени пробежали по его телу.

Гог наконец добрался до нас. Его жар остыл, оставив новые метки — оранжевые всполохи пламени на спине, груди и руках.

— Ты в силах помочь мальчику? Забрать у него огонь или часть огня так, чтобы он мог жить? — спросил я. Дышать было больно, а пар застилал глаза. Где-то над нами и позади нас от жара, исходившего от Ферракайнда, в сердце Халрадры таяли древние льды.

Огонь Ферракайнда хлынул по полу камеры. Я понял: так он смеется.

— Зодчие пытались разрушить барьеры между мыслью и материей, — сказал он. — Они дали возможность менять мир посредством желания. Они сделали тоньше стены между жизнью и смертью, между огнем и не-огнем, свели на нет различие между «это» и «то», «здесь» и «там».

Мне вдруг пришло в голову, что разум Ферракайнда был первым, что поглотило его внутреннее инферно.

— Ты поможешь мальчику? — спросил я, закашлявшись.

— Такова его судьба. Его мысли касаются огня. Огонь касается его ума. Он — Присягнувший огню. Мы не можем изменить письмена нашей судьбы. — Ферракайнд шел к нам, языки пламени поднимались над ним; он словно расправлял огненные крылья, готовясь взлететь. — Отдай мне мальчика и уходи.

— На это у меня только один ответ — нет, — сказал я.

Терпение не свойственно природе огня. Огонь не ведет переговоров. Я должен был это знать.

Ферракайнд протянул к нам руки, и из ладоней поднялась колонна белого пламени. Я считал, что у меня быстрая реакция, но Гог среагировал быстрее. Я не успел сообразить, как Гог схватил пламя в свои руки, его тело сменило цвет с оранжевого на раскаленно-белый. Пламя не коснулось ни меня, ни Горгота.

— За наши спины! — крикнул я. — Бросай за спины.

Гог исполнил. Он перекинул огонь с одной руки на другую и швырнул в тоннель за спину. Я ничего не видел, кроме клокочущего белого инферно, в которое превратился Ферракайнд, и белого огненного торнадо, устремившегося по тоннелю вверх. Мы стояли в коконе жара, и маленький мальчик не позволял огню сжечь нас дотла.

Казалось, целую вечность мы не видели ничего, кроме ослепительно-белого пламени, не слышали ничего, кроме рокота огня. И с каждым мгновением я думал, что больше это не может продолжаться, ярость нарастала. Гог полыхал, вначале оранжевым огнем раскаленного железа, из которого можно ковать молот, затем белым огнем горна, затем чистейшим белым сиянием звезды. Сквозь плоть просматривался скелет, словно огонь поглощал плотность мышц, жира, кожи. Делал ребенка хрупким, как бы сотворенным из пепла.

В следующее мгновение огонь и ярость угасли, и снова стал виден Ферракайнд — раскаленный добела, огненно-жидкий — и Гог, скорчившийся, неподвижный, цвета бледно-серого пепла.

Стремительный поток талой воды бурлил и клокотал вокруг нас, достигал колен и поднимался выше, он врывался в камеру из тоннеля, который был сухой и песчаный, когда мы в него ретировались, прячась от огня. Вода разделялась на потоки, огибая Гога, затем Ферракайнда, словно не могла прикоснуться к источнику огня. Горгот и я держались поближе к Гогу, вода и нас обходила.

Ферракайнд снова засмеялся, выбрасывая языки пламени.

— Ты хотел потушить меня, Йорг Анкрат?

Я пожал плечами.

— Традиционный исход. В поединке огня с огнем победителя нет. — Поток начал сбавлять скорость и напор.

— Огонь высушит океан! — сказал Ферракайнд. Он собрал огонь в ладони, и тот продолжал гореть белым цветком. — Мальчишке конец. Ему время умереть, Йорг Анкрат.

Ну, если пришло время, то так тому и быть. Но все же теплилась надежда, пусть слабая. По крайней мере, это будет не медленный огонь. Я обнажил меч. Я давно решил, что умру с мечом в руке.

До моего слуха донесся рокот, но не рокот огня, отдаленный, он пришел откуда-то из глубины.

«Огонь высушит океан».

— А озеро? — спросил я и, скользнув взглядом по клинку, посмотрел на горящего мага.

— Озеро? — Ферракайнд помолчал.

Вода хлынула. Обрушилась к ногам черная стена. Я нырнул, увлекая за собой Гога, и нас, вращая, понесло по тоннелю в сферическую камеру. Гог сломался у меня в руках, будто он был сделан из стекла, разбился на тысячу острых сверкающих осколков. Я почувствовал выброс тепла. Огненные иголки впились в щеку, подбородок, висок. Я лежал среди искрящихся осколков — останков Гога — парализованный вселенской болью, скорчившись на песчаном полу камеры, и поток масштаба вселенского потопа вырывался из тоннеля в нескольких ярдах у меня за спиной.

Сотни лет в недрах кратера Халрадры лежали глыбой тысячи тонн льда. Но задолго до замерзания вода текла. Иначе почему стены тоннеля были такими гладкими, а пол усыпан песком и истлевшим древним илом, отшлифован, в мелких рытвинах, как камень на дне реки? С неспешностью ледника застывшая вода двигалась по некогда проделанным ею подземным тоннелям, галереям и камерам, а Халрадра тихо спал, скованный изнутри холодом.

Я никак не предполагал, что огонь растопит лед и образуется такой огромный поток, в котором утонет Ферракайнд, — по крайней мере, не предполагал, что он сам разожжет этот огонь и будет спокойно ждать собственной смерти. Но у меня теплилась надежда, слабая надежда, что соединившийся огонь Ферракайнда и Гога растопил проход во льду… проход, ведущий наверх.

Весной и летом кратер Халрадры изумительно голубого цвета. Уходящий вглубь лед покрывает талая вода глубиной в ярд. Озеро в двадцать акров, глубиной всего в один ярд лежит на поверхности ледяного кратера.

Когда во льду растаяло отверстие, в которое провалилась бы телега, оказалось, что ярд, умноженный на двадцать акров, — это очень много.

Ледяная вода швырнула Ферракайнда в массивную колонну, а затем быстро, быстрее самых резвых коней, унесла прочь.

После того, как смыло Ферракайнда и искры, испускавшиеся останками Гога, угасли, вернулась темнота. Я понял, что мне скорее суждено утонуть, нежели сгореть заживо. И мне это было безразлично. Хотелось только одного, чтобы все произошло быстрее.

И вдруг среди воды, во мраке меня нащупали чьи-то руки. Специфический запах, исходивший от троллей, и запах моей обожженной плоти смешались, меня куда-то тащили. Я проклинал их, теперь моя агония будет более долгой. В голове пронеслось: «Решили, что я все-таки сгожусь на обед». Возможно, они любят слегка поджаренное. В таком случае готов поспорить, что вкусы троллей значительно хуже их запаха. Дальше я ничего не помню. Думаю, они ударили меня головой о стену, в спешке спасаясь от наводнения.

Из дневника Катрин Ап Скоррон

16 декабря, 98 год Междуцарствия

Анкрат. Высокий Замок

Моя спальня. Мэйри Коддин шьет, сидя в углу на стуле. Дождь стучит в ставни.

«Мадам, вы своей улыбкой растопили зимнюю стужу и вернули нам тепло».

Это сказал принц Стрелы, когда я спустилась по лестнице в Восточный зал. «Мадам», не «принцесса», потому что так принято обращаться к женщине в стране Стрелы. Мадам. Возможно, помпезно, но это вызвало у меня улыбку, потому что до этого я была серьезной, думала о Сейджесе и о выражении его лица. И хотя Оррин процитировал слова умершего поэта, казалось, он произнес их очень искренне и только для меня. «Катрин, вы прекрасно выглядите». Это сказал Иган, пока его брат кланялся. Эти двое как день и ночь. Или, вернее, утро и сумерки. Оррин светловолосый, как ярл, и красив, как принц, нарисованный в тех книжках, которые любят рассматривать юные принцессы, еще не знающие, что не поцелуй превращает лягушку в принцессу, а наличие замка и земель. У Игана волосы черные, как сажа, и кожа все еще темная от летнего солнца, лицо жестокое, такое могло бы быть у мясника или палача, в нем скрыто столько огня и страсти, что волосы встают дыбом.

А каковы были последние слова Йорга Анкрата? «Может, тетушка, у тебя рука искуснее?» Так он сказал, приглашая меня доделать то, что не завершил его отец. Он стоял тогда бледнее Оррина и темнее Игана, его черные волосы падали на плечи. Он смотрел на меня и на нож в моей руке, черты лица резкие, и в них так много скрыто, словно ты можешь увидеть по его лицу, не только каким мужчиной он станет, но каким мог бы стать.

И почему я пишу об этом мальчишке, когда есть мужчины, достойные внимания? О мальчишке, который ударил меня. Я не думаю, что он порвал мое платье. Хотя, я думаю, он намеревался это сделать.

Они оба попросили моей руки. Оррин — в таких изысканно красивых словах, что я даже их воспроизвести не могу. Он дал мне возможность почувствовать себя совершенной. Чистой. Я знаю, что с ним я буду в безопасности, и он приложит все силы, чтобы сделать меня счастливой. Я описала его слишком… женоподобным. В Оррине есть огонь и сила. В нем есть стержень, и весь он дышит жизнью.

Иган в словах был краток, но зато смотрел долгим мрачным взглядом. Я думаю, его страсть привела бы Сарет в ужас, несмотря на то, что она склонна очернять людей. Я думаю, слабая женщина умерла бы в его постели. А сильная сочтет, что только в его объятиях она чувствует себя живой.

Мы гуляли в розарии, который королева Роуана за год до своей смерти устроила между охранной и навесной стенами. Вначале я прогуливалась с Оррином, так как он старше своего брата на год, а затем с Иганом. На расстоянии ярда в качестве моей компаньонки за нами следовала Мэйри Коддин. Розарий зарос, не запущен, а просто за ним ухаживают без особого усердия: розы вянут на стеблях, на шипах и увядших цветках следы заморозков. В начале прогулки Оррин молчал, и только гравий скрипел под его ногами.

— Быть моей женой нелегко, — наконец произнес он, начиная разговор.

— Искренность неизменно вдохновляет, — сказала я. — А в чем сложность?

Среди роз без гордости и самодовольства Оррин сказал, что придет день, и он станет императором, но дорога до Вьены будет нелегкой. Не Господь свыше направил его на этот путь, не обещание, данное умирающему отцу, и он не считает это своей судьбой, но лишь долгом. Оррин, по-моему, исключительный в своем роде. Поистине хороший человек, обладающий силой реализовать все свои благие намерения.

Он, конечно, прав. Любить такого человека легко, но быть его женой — трудно.

Там, где Оррин вначале размышляет, а затем говорит о будущем, Иган говорит без колебаний и о настоящем. И оба честно. Иган сказал, что он желает меня, и я ему поверила. Он сказал, что сделает меня счастливой, и сказал, как. Я знаю: обернись я в тот момент назад, лицо Мэйри было бы таким же красным, как и мое. Иган говорил о своих лошадях, сражениях, о землях, которые он собирается мне показать. Отчасти он хвастался, и немало, но, в конце концов, он говорил о своей страсти, о смертельных схватках, о путешествиях и обо мне. Возможно, это легкомысленно с моей стороны, но быть предметом чувственных удовольствий такого мужчины, как Иган, — подарок судьбы. Да, конечно, он, возможно, рассматривает меня как приз, который нужно выиграть, но, я думаю, мой огонь не уступает его огню, и он убедится, что я составляю ему достойную пару.

Я сказала им, что должна все обдумать.

Сарет считает меня безумной, потому что я не выбрала ни одного и упустила шанс немедленно покинуть Анкрат.

Мэйри Коддин советует выбрать Оррина. У него больше земли, более заманчивые перспективы и достаточно огня, чтобы растопить, но не обжечь.

Я приняла решение немного подождать.

8 февраля, 99 год Междуцарствия

Высокий Замок. Библиотека

Холодно и пусто. Сарет выродила Анкрату наследника. Она стонала и кричала так громко, чтобы ползамка знали более того, что им хотелось знать: как трудно протолкнуть большую головку в отверстие, где пальцу тесно. Спустя всего несколько часов после родов Сарет спровадила меня. Сказала, у меня слишком мрачный вид. Честно говоря, я рада была уйти. Я должна была радоваться за Сарет. Радоваться, что они оба живы. Я люблю ее и, думаю, со временем полюблю ее сына. Он же не виноват в том, что Анкрат. Но я боюсь.

Я не мрачной была. Я боялась. Сарет стонала и кричала целый день, а потом еще и ночь, пока не родила этого ребенка. Я знаю, она плохо говорит о людях, но то, что она кричала, за гранью. Как теперь служанки будут смотреть на нее? Какими глазами стражники сквозь прорези забрал будут наблюдать за своей королевой?

Я боюсь. От страха дрожит перо, и потому буквы пляшут. Я дрожу и потому вынуждена писать медленно и твердо, чтобы потом я смогла прочитать написанное.

Я пропустила свои сроки и в прошлом месяце, и в этом. Думаю, в конце года я буду стонать и кричать, не заботясь, что кричу и кто меня слышит. И не будет флагов и молитв в часовне в честь моего бастарда. Как это было в полночь в честь маленького Деграна. Даже если у моего ребенка будут такие же черные волосики, прилипшие к головке, и такие же черные глазки на сморщенном личике.

Я ненавижу его. Как он мог? Как он мог все разрушить?

Йорг снился мне прошлой ночью. Он пришел, а мой живот большой, твердый, горячий, напрягается и растягивается, будто бастард хочет выбраться наружу, маленькие ручки царапают меня изнутри. Мне снилось, что Йорг принес с собой нож. Или это был мой нож. Длинный и узкий. Он вспорол мой живот, как Дрейн вспарывает рыб на кухне, и вытащил моего ребенка — красного, орущего.

Нужно кому-то рассказать. Монаху Глену. Рассказать, как Йорг изнасиловал меня. И попросить прощения, хотя Христос знает, что это у меня нужно просить прощения. Нужно пойти и все рассказать. Они отправят меня к святым сестрам на горе Фро.

Но я ненавижу этого человека, этого толстого коротышку с пустыми глазами и жирными пальцами. Не знаю, почему, но я его ненавижу даже больше Йорга Анкрата. При виде его мне хочется исчезнуть.

Может быть, стоит попросить кого-нибудь помочь мне избавиться от ребенка. В трущобах Скоррона есть старые повитухи, которые умеют готовить горькие снадобья, и младенец вываливается из чрева матери мертвым. Но это в Скорроне. Здесь я не знаю, к кому обратиться. Мэйри Коддин? Но она слишком добропорядочная. Она скажет Сарет, а Сарет — королю Олидану. И что он сделает со мной за то, что я разрушила его планы, не стала пешкой в его политических играх, выпала за пределы поля?

Лучше выйти замуж за принца Оррина или Игана. И как можно быстрее, пока ничего не заметно. Иган не станет ждать свадьбы, через минуту будет на мне. И никогда не узнает, что это не его ребенок. Оррин будет ждать.

22

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

— Где Коддин, черт возьми?

— Там, внизу. — Хоббз, начальник Дозора, показал на долину. Седовласый дозорный делал зарисовку неровной передовой линии войск Стрелы.

— Нужно было его в замке оставить, Йорг, — сказал Макин, тяжело дыша. — Он слишком старый, чтобы бегать по горам.

Я сплюнул.

— Кеппену сто лет, если не больше, и он побыстрее тебя бегает по этим горам, сэр Макин.

— Ему, должно быть, шестьдесят, — сказал Макин. — И он старше Коддина, тут я с тобой соглашусь.

Начальник Дозора Хоббз вместе с капитаном Стоддом, чья белая борода странно контрастировала с его красным лицом, присоединились к нам на гребне горы.

— Ну что тут? — спросил Хоббз.

Я внимательно посмотрел на него.

— Сир, — добавил он.

В горах легко потерять доверие, но и обрести его тоже легко. Все становится другим, если ты находишься на несколько тысяч футов ближе к Богу.

Но, по правде говоря, у Хоббза были причины для недоверия. В одном месте долина сужалась и представляла собой проход между двумя отвесными скалами — уязвимое место, где трем сотням солдат придется серьезно сбавить шаг, а у солдат Стрелы появится возможность наконец-то после долгого преследования пустить в ход мечи. Выше — снеговая линия и долгий подъем к перевалу Голубой Луны, в это время года непроходимому. Ниже — армия противника, в десять раз превосходящая нас численностью, выстилала долину живым, непрерывно движущимся ковром, сверкала на солнце шлемами, щитами, мечами и пиками.

— Давайте дождемся Коддина, — сказал я. В горах даже авторитет Коддина нуждался в подтверждении.

— Сир. — Хоббз склонил голову, он держал в руке лук и ждал, тяжело дыша. Хороший человек. Если не хороший, то надежный уж точно. Отец перевел его из королевской гвардии в Лесной Дозор не в наказание, а для поощрения Дозора.

Я перевел взгляд с копошащейся массы людей на горные пики в снежных шапках, погруженные в вечный покой. Снеговая линия располагалась недалеко от нас, чуть выше опасного места. Ветер закручивал небольшие снежные вихри, но мы не чувствовали холода. Пробежка по горам огнем горела в ногах, заставляя их дрожать мелкой дрожью. На западе вздымался к небу Перст Всевышнего. Сегодняшняя усталость не шла ни в какое сравнение с той, что я испытывал, поднявшись на его вершину. Я лежал там, полумертвый, под голубым небом несколько часов, в конце концов поднялся, сгибаясь под сильным ветром, и обнажил меч.

Для восхождения ты не берешь с собой ничего, кроме самого необходимого. Я взял меч, закрепив его на спине. Сталь меча умеет петь. Но вершине Перста Всевышнего эта песня слышалась особенно явственно. Я лез на скалу, чтобы вырвать из памяти музыку моей матери, но скала спела мне другую песню. Возможно, небеса здесь были ближе, возможно, ветер ее принес. Как бы там ни было, в тот день я услышал песню своего меча и сделал ката: рассекал мечом ветер с вращением, с поворотом, наносил удары, высоко подняв меч, опустив низко. На вершине скалы так я танцевал под песню меча час или более. Дикая пляска с риском сорваться и разбиться насмерть. И пока не село солнце, я оставил меч на вершине в дар стихиям природы и начал спуск.

Стоя на вершине Перста Всевышнего, я впервые понял, что заставляет людей ожесточенно драться за какой-то клочок земли, за горы и реки, не особенно беспокоясь, кто провозгласил себя там королем. Сила места. Это чувство вернулось ко мне вновь, когда я смотрел на долину, где кишели полчища принца Стрелы.

— Эй, Коддин, — негромко крикнул я, когда мой камергер, пошатываясь, подошел к нам. — На вид ты чуть живой.

Он ничего не сказал, едва переводя дыхание.

— То, что я дал, с тобой? — спросил я. В тот момент, когда я давал ему эту вещицу, я не знал, зачем, просто знал, что должен так сделать.

Все еще с трудом переводя дыхание, Коддин скинул с плеча мешок и запустил в него руку.

— Скажи спасибо, что я не выбросил его, чтобы бегать было полегче и враги не догнали, — сказал он.

Я взял у него свисток, длиной не больше фута, с кожаным пистоном, такими в Высокогорье пользуются пастухи коз.

— Я не сомневался, что ты его вернешь, Коддин, — сказал я, хотя еще один был у Макина, а третий у Кеппена. Доверие — отличная вещь, но на нем не надо строить планы.

— Мы не из этих мест, — обратился я к своим капитанам, повышая голос, чтобы слышали дозорные, начавшие собираться вокруг нас. — А ты здешний. — Я ткнул пальцем в парня из второй шеренги. — Большинство из нас родилось и выросло в Анкрате.

Подошел последний из дозорных, солдаты Стрелы в паре сотен ярдов от нас медленно тащились по щебню.

— Вы здесь со мной, солдаты Анкрата, потому что вы — самые лучшие воины, потому что вы научились сражаться за земли, которые очень трудно защищать и которые упорно хотят отнять. Земля Высокогорья — наша земля, ее легко защищать, так как здесь ничего нет, кроме щебня и коз. — Раздались редкие смешки. В некоторых из дозорных жил только дух войны.

— Сегодня, — продолжал я, — мы все станем жителями Высокогорья.

Я взял в руки свисток и, высоко держа, всунул пистон, но не слишком далеко, чтобы не испортить звук. Постоянное давление обеспечивает наилучший результат.

В горах свисток слышно за несколько миль. Он устроен так, что его звук ветер подхватывает и уносит, звук летит, резонируя то от одной скалы, то от другой. Один длинный свист может долететь до Логова, достигнуть ушей каждого жителя Высокогорья, которого я спрятал на высоких склонах наблюдать за нашей тропой сверху. Не просто жителя, а тех людей, которые из поколения в поколение жили на этих самых склонах. Людей, которые, подобно их отцам и дедам, берут камни на прогулку. Они крепко хранят свои секреты, эти люди Ренара, и все это открылось мне в тот день на вершине Перста Всевышнего. Потребовалось семь труб, чтобы разрушить стены Иерихона, а их строили не для того, чтобы они пали. Один свисток приведет в движение Высокогорье Ренара. По обоим склонам долины, по всей их протяженности, дюжины осыпей и обвалов. Жители Высокогорья знают все изгибы этих склонов, как любовники знают все изгибы тел друг друга. Большие камни, готовые в любой момент скатиться, валуны, которые без труда поддадутся рычагу и ринутся вниз, сталкиваясь и увлекая за собой все больше и больше камней. Мы почувствовали, как задрожала земля у нас под ногами. И шум, словно заработали жернова, перемалывающие камни, словно заклацали зубы о край кружки. В мгновение ока вся долина пришла в движение, и тысячи воинов Стрелы исчезли в поднявшихся клубах пыли, и камни превращали плоть в кровавое месиво.

— Спасибо, Коддин, услужил, — я вернул ему свисток. — Хоббз, — окликнул я, — как только пыль осядет, стреляйте по тем, кто остался на ногах.

— Пресвятой Боже, — произнес Макин, вглядываясь в клубы пыли. — Как…

— Топология, — перебил я его. — Это своего рода волшебство.

— И что дальше, король Йорг? — спросил Коддин, доказавший свою преданность, но все еще обеспокоенный численностью противника, хотя наши шансы улучшились. Теперь нам противостояло шестнадцать-семнадцать тысяч вместо двадцати.

— Разумеется, отступаем! — сказал я. — Мы не можем атаковать отсюда.

23

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

Мы возвращались в Логово по совершенно другой земле — вспоротой, усыпанной растерзанными бездыханными телами, сотрясаемой криками раненых. Мы двигались вперед, серые изношенные платья дозорных покрылись пылью, поднятой обвалом, на лицах застыл ужас.

Армия принца Стрелы уже окружила Логово, лучники рассредоточились по возвышенностям, осадные машины были расставлены по местам. Мое войско за стенами замка окружало такое плотное кольцо солдат врага, что камню негде было упасть. Я увидел, как мои лучники спускались колонной по двое, — вероятно, получили приказ встретить нас, пока нас не перебили. Похоже, принц Стрелы умел быстро извлекать уроки. Он предвидел мою новую атаку. И было не похоже, чтобы он рассматривал три сотни моих солдат как маленькую досадную помеху.

— Ему не следует торопиться, — сказал шедший рядом со мной Макин.

— Для начала он разрушит стены и уничтожит первые ряды защитников замка, — предположил Коддин.

— Ему нет надобности рваться за стены замка, пока не лег снег, глубокий снег, — не согласился с ним Хоббз. — Зимой ему захочется укрыться за стенами у теплого огня. А весной и в долине хорошо.

— Он хочет войти в замок сегодня, — сказал я. — В крайнем случае — завтра. И войти он хочет через главные ворота.

— Почему ты так решил? — спросил Коддин. Он не спорил, просто хотел понять мой ход мыслей.

— А зачем разрушать хороший замок? — в свою очередь спросил я. — Осада. Атака. И сдача. Небольшая порция милосердия, и в его распоряжении еще одна крепость и новый гарнизон. Надо будет только залатать пробоины в главных воротах. Ему не нужны полумеры, как мне. Действовать быстро и мощно, и цель достигнута.

— Небольшая порция милосердия? — переспросил Макин. — Ты думаешь, от пресловутого милосердия принца что-то осталось после наших вылазок?

— Может быть, и нет, — усмехнулся я, — но и я не настроен на милосердие. Запомни, дружище, на этот раз никто живым отсюда не уйдет.

— Красный Йорг. — Макин хлопнул себя по груди, как он сделал это в маленькой крепости у Римагена несколько лет назад.

— Красный день, — поправил я и сунул два пальца в то, что еще недавно жило и смеялось, а затем провел пальцами по щекам, оставляя две алые полосы. Пока мы шли по долине, я вертел в руке медную шкатулку, висевшую в кожаном мешочке у меня на поясе. Весь день я чувствовал, как Сейджес нарушает границы моего воображения, полузабытья и грез наяву, именно в эти области ему удавалось найти тропки. Мои источники, шпионская сеть, далеко не такая разветвленная и хитроумная, как у остальной Сотни, донесли мне, что у принца Стрелы есть еще одна армия, малочисленная по сравнению с той, что встала у моих ворот. Она направилась в Анкрат, к Высокому Замку, — вероятно, чтобы гарантировать, что армия моего отца остается за стенами. И казалось, у Сейджеса не было причин посещать меня, если, конечно, он не присоединился к Стреле, когда баланс сил стал очевиден, и теперь не служил принцу советчиком. Хотя на самом деле он стремится не столько направлять принца, сколько овладеть его разумом.

С другой стороны, этот злонравный Повелитель снов может сидеть в Высоком Замке. Вполне возможно, что Сейджес горит желанием разведать мои планы для того, чтобы продать их Стреле и тем самым купить независимость моему отцу. В любом случае я не собираюсь ему все выкладывать.

Я ухватил нить памяти, которую искал, и потянул за нее. Предварительные планы, которые я хранил в шкатулке, всегда возникали как неожиданное вдохновение или прозрение, и все разрозненные факты выстраивались в логической последовательности. Я потянул нить своих планов, но на этот раз что-то пошло не так. На этот раз, вопреки моей осторожности, шкатулка приоткрылась — крошечная, с волосок, щелка — и я внутренним зрением увидел под крышкой мрачный свет. Я тут же захлопнул шкатулку. Крышка клацнула, закрываясь.

Какое-то время я полагал, что из шкатулки ничего не ускользнуло.

И вдруг память моя наполнилась.

— Здравствуй, Йорг, — сказала она, и все умные слова исчезли из моей головы.

— Здравствуй, Катрин.

Мы стояли среди надгробий, между нами статуя девочки и собаки, ветер кружил опавшие лепестки розовым снегом, я думал о полусфере, разбившейся много лет назад, и гадал, как это все разрешится.

— Тебе не следует гулять здесь одной, — сказал я. — Мне говорили, что в этих лесах бродят шайки разбойников.

— Ты разбил мою вазу, — сказала она.

Я порадовался, что и она с трудом подбирает слова. Она коснулась головы в том месте, где я ударил ее. Ваза разбилась, и Катрин упала. Те, кто ей был дорог, по моей милости лежат в сырой земле, а она говорит о какой-то вазе. Так бывает: когда мы хотим заглушить сильную боль, мы начинаем говорить о вещах посторонних и малозначащих.

— Справедливости ради, ты хотела меня убить.

Она нахмурилась.

— Здесь я похоронил свою собаку, — сказал я.

Катрин умела развязывать мне язык и вытягивать секреты, знать которые у нее не было права. Существовало нечто общее между этой ее способностью и ударом мечом по голове, что я получил от Оррина Стрелы. Катрин лишала меня здравого смысла.

— Здесь Ханна похоронена. — Она вытянула руку в сторону могилы. Ее рука была белой, жест спокойный и твердый.

— Ханна? — переспросил я.

Бровь ее грозно дернулась, зеленые глаза вспыхнули.

— Старая служанка, которая хотела задушить меня? — спросил я. Перед глазами возникла картина: красное лицо в обрамлении седых всклокоченных прядей, мои руки сжимают ее горло.

— Не хотела! — тихо и с абсолютной уверенностью произнесла Катрин. — Она не хотела тебя убивать.

Но она знала, что хотела.

— Ты убил Галена, — сказала она, сверкая глазами.

— Это правда, — подтвердил я. — Еще мгновение, и он бы вонзил мне меч в спину.

Она не стала этого отрицать.

— Убирайся к черту, — сказала она.

— Ты скучала по мне? — спросил я и улыбнулся, потому что был просто рад ее видеть, дышать с ней одним воздухом.

— Нет. — Но ее губы дернулись, и я понял, что она думала обо мне. Я понял это, и странным образом меня это обрадовало.

Она вскинула голову, развернулась и пошла, медленно, словно преследуя свои мысли. Я смотрел на изгиб ее шеи. Катрин была одета в костюм для верховой езды из кожи и замши, сочетание коричневого и приглушенно-зеленого. Солнечный свет выхватил сотни рыжих искр в ее вьющихся волосах.

— Ненавижу тебя, — сказала она.

Лучше, чем равнодушие. Я пошел за ней следом.

— Король, а воняешь, как смерд, — сказала она.

— То же самое ты сказала при нашей первой встрече, — напомнил я ей. — По крайней мере, это честный запах, так пахнет дорога. Запах лошади и пота. Придворные интриги воняют куда хуже. По крайней мере, для меня.

Она пахла весной. Я подошел почти вплотную, и она не ушла от меня. Я стоял очень близко и чувствовал силу, текущую между нами, от нее покалывало кожу, она проникала внутрь, от нее дрожали пальцы. Стало трудно дышать. Я хотел Катрин.

— Ты не хочешь меня, — сказала она, словно я выразил свое желание вслух. — И я тебя не хочу. Ты просто мальчишка, один из самых порочных и жестоких. — Она плотно сжала губы, но они не потеряли своей желанной привлекательности.

Я видел изгибы ее тела и желал ее так, как ничто иное в этом мире. А желаний у меня была тьма-тьмущая. Я не мог говорить. И вдруг я почувствовал, как мои руки непроизвольно тянутся к ней, с большим трудом удалось их сдержать.

— Какой интерес у тебя может быть к сестре, блуднице из рода Скоррон? — спросила она и вновь нахмурилась.

Ее вопрос заставил меня улыбнуться и вернул дар речи.

— Что? Мне следует быть рассудительным и благоразумным? Это плата за взросление? Слишком высокая плата. Если я не могу не любить женщину, которая заменила мне мать… не могу из глупого ребячества обижать… о, это слишком высокая цена, поверь.

И снова ее губы дернулись — призрачный намек на улыбку.

— Моя сестра — блудница? По правде говоря, у меня нет тому никаких свидетельств, — сказал я.

Катрин натянуто улыбнулась и погладила юбку, глядя на деревья, будто искала среди них не то друзей, не то врагов.

— Ты же не хочешь, чтобы я был благоразумным.

— Я вообще тебя не хочу, — сказала она в ответ.

— Не благоразумие творит мир, — продолжал я. — Мир — это обманщик, вор, убийца. Говорят, ворон ворону глаз не выклюет.

— Я должна ненавидеть тебя за Ханну, — сказала она.

— Она пыталась убить меня. — Я направился к могиле, на которую показала Катрин. — Хочешь, я извинюсь перед ней? Знаешь, я умею разговаривать с мертвыми.

Я остановился, чтобы сорвать колокольчик, цветок на могилу Ханны, но в моей руке стебель потерял силу и согнулся, а синий цвет потемнел до черного.

— Ты должен был умереть, — сказала Катрин. — Я видела твою рану.

Я поднял рубашку и показал шрам — темную полосу в том месте, где вошел нож отца. От шрама темными нитями расползались его корни, стягивали плоть, проникали внутрь, к сердцу.

Катрин перекрестилась — иллюзия защиты.

— Йорг, в тебе сам дьявол живет, — сказала она.

— Возможно. Дьявол живет во многих мужчинах, да и в женщинах тоже. Просто я его не особенно стараюсь скрыть.

Я задумался. Вначале Корион, затем сердце некромантки. Я мог бы на них свалить вину за мои бесчинства, но что-то внутри меня подсказывало, что все причины во мне.

Катрин закусила губу и отступила, затем выпрямилась и сказала:

— В любом случае, мое сердце расположено к хорошему человеку.

Каким бы умным и сообразительным я ни был, такое мне в голову не приходило. Я даже не представлял себе, что Катрин может смотреть на других мужчин.

— Кто? — только и выдавил я.

— Принц Оррин, — ответила она. — Принц Стрелы.

И я падаю.

С проклятьем бьюсь о камни, рукой закрывая лицо. Макин без церемоний, резко ставит меня на ноги.

— Короли падают в битве, а не спотыкаясь на пути к ней, — сказал он.

Мне потребовалось долгое мгновение, чтобы стряхнуть воспоминания. Это не так больно, как падать лицом в землю, а потом подниматься с окровавленными руками, чтобы оказаться здесь и сейчас. Горы в нависающих снежных шапках, превосходящая армия. Реальные проблемы, а не горькие воспоминания, которые лучше забыть.

— Я в порядке. — Я похлопал по мешочку на бедре. Шкатулка на месте. — Мы разобьем Стрелу.

24

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

С высоты даже многотысячная армия Стрелы казалась ничтожно малой, разбросанной по склонам перед Логовом и вдоль хребта на восток. Ободряло то, что мой замок по-прежнему выглядел внушительно, хотя его и подтопило с трех сторон человеческое море, сверкающее на зимнем солнце шлемами и пиками.

Планирует ли принц Стрелы в соответствии с моим предположением сокрушительную атаку, или, как считают Макин и Коддин, осаду, оставалось неясным. Ясным было то, что следующая атака будет нам дорого стоить. На пути к замку войска принца растянулись перед основными силами разорванной буферной зоной, пешие солдаты удачно укрывались за горными склонами, дополнительной защитой им служили наспех перевернутые телеги и сваленный в кучи военный скарб. Но, несмотря на это, Дозор мог выбрать любую цель. Наши стрелы убивали и ранили десятками, но момент отдать приказ спускаться с восточного хребта неумолимо приближался. Возможно, тысяча из четырех тысяч лучников принца откроет ответный огонь с минуты на минуту.

— Положение у них не самое счастливое, — заметил Макин. У него самого вид был не особенно счастливый.

— Согласен, — сказал я. Рев армии принца то усиливался, то затихал, повинуясь порывам ветра. Нет настоящего воина, который бы испытывал теплые чувства к лучникам и их искусству. Смерть летит на невидимых крыльях, преодолевая большие расстояния, и каким бы опытным и искусным воином ты ни был, это не защитит тебя от нее. Я вспомнил, как четыре года назад Мейкэл свалился с серой кобылы, словно вдруг разучился ездить верхом. Появление лучников принца вряд ли меня обрадует. Моя короткая жизнь, полная греха и бесшабашных авантюр, может быстро закончиться, если метко пущенная стрела попадет в мое слабое место.

— Нам пора уходить, — бросил Макин.

— Без поддержки лучников они не станут нас преследовать, — сказал я.

— А разве нам нужно, чтобы они начали нас преследовать? Горный обвал, конечно, произвел впечатление, отрицать не буду, но нам его не повторить, — засомневался Коддин.

— Разве? — откуда-то справа с надеждой подал голос Хоббз.

— Нет, — отрезал я. — Но мы должны отвлечь от замка как можно больше солдат. Замок может сослужить нам службу, но только не при таком перевесе сил. И помните, господа, прекрасная королева Ми… как ее там?

— Миана, — подсказал Коддин.

— Да, королева Миана. Хоббз, напомни солдатам, за кого они сражаются.

И тут Коддин пришелся как нельзя кстати. Он наблюдал и запоминал. В нем сочетались порядочность и сдержанность, и это находило отклик в моей душе: такими качествами мне самому никогда не овладеть, но оценить их я все же мог. Когда я через четыре года вернулся в Анкрат, он был первым человеком, кого я встретил. Когда-то он казался мне высоким, но сейчас я был выше его. Когда-то он казался мне старым, но сейчас его черные волосы лишь едва тронула седина, и он был в самом расцвете лет. Он был капитаном стражников, я повысил его до командира Лесного Дозора, потому что было в нем что-то такое, что подсказывало мне: он не подведет и не покинет в беде. Именно поэтому год назад он облачился в платье камергера. Лучники старого Кеппена, рассыпанные по склону, подняли луки, так что флажки затрепетали на ветру, и дождь стрел пролился на солдат принца.

Я видел, как из рядов выступили вперед лучники, солдаты Белпана с большими длинными луками и солдаты принца с красными драконами, гербом Стрелы, на их кожаных табардах.

— Пришло время уходить. — Я поднял высоко свой лук с лиловой лентой — знак дозорным.

Мелькнула мысль (запоздалая предосторожность): лучше бы это сделал кто-то другой. Кто-то менее значительный. К моему счастью, лучники принца выбирали наиболее удачные места для прицела, и стрелы, выпущенные в меня, не достигли цели. Но один из моих дозорных, стоявший ярдов на десять ближе к ним, резко дернулся и упал на спину с торчащей под ключицей стрелой.

— Черт, — выругался Коддин.

Я мгновенно развернулся к нему. Что-то у подножия склона приковало его внимание, я не мог понять, что.

— У нас проблема? — спросил я.

Коддин поднял руку, его пальцы были алыми от крови. Я не сразу догадался, начал оглядывать его, искать рану.

— Осторожней. — Макин поддержал пошатнувшегося Коддина.

Наконец я увидел стрелу — темная на черной коже, прикрывавшей его живот.

— О, дьявол.

У раненного в живот нет шансов. Это всем известно. Даже если у него под кожаными доспехами шелковая одежда. Защитить рану от инфекции и безболезненно вытащить стрелу можно, если обернуть ее шелком. Но даже в этом случае раненные в живот не имеют шансов.

— Понесли, — сказал я.

Все молча посмотрели на меня. На короткое мгновение я увидел вельву с застывшей на иссохших губах насмешливой улыбкой, почувствовал на себе пронизывающий взгляд ее единственного глаза. «Даже у раненного в живот есть призрачная надежда», — прошамкала старуха. Весь день она наблюдала за мной.

— К черту все предсказания и пророчества! — Я сплюнул, ветер подхватил и унес мой плевок.

— Прости? — Макин вопросительно посмотрел на меня. Посмотрел даже Коддин.

— Позовите людей, пусть поднимут его и несут, — приказал я.

— Йорг… — начал Макин.

— Я останусь здесь, — произнес Коддин. — Вид здесь хороший.

Мне нравился Коддин с самой первой нашей встречи. Четыре года, проведенные вместе в Логове, еще больше привязали меня к нему. Я любил его за быстрый ум, прямодушие и смелость в момент, когда нужно было сделать трудный выбор. Но больше всего я любил его за то, что он любил меня.

— Оттуда вид еще лучше. — Я махнул рукой по склону вверх.

— Это меня убьет, Йорг. — Он смотрел мне прямо в глаза. И мне это не нравилось. Это рождало во мне странную боль. От раны в живот умирают медленно, рана начинает гноиться. Живот вздувается, человек обливается потом, кричит, затем умирает. И так дня два, возможно, четыре. Один из братьев умирал неделю, а может, и больше. Ни разу в жизни я не встречал человека, который бы показал мне шрам на животе и рассказал, как это было чертовски больно — вытаскивать стрелу из тела.

— Ты в долгу передо мной, Коддин, — сказал я. — Твой долг перед королем наименьший из них. Эта стрела, возможно, убьет тебя, но не сегодня. И если ты думаешь, что я из жалости брошу тебя здесь умирать и на несколько дней раньше срока лишу себя твоих мудрых советов, особенно сейчас, когда я в них больше всего нуждаюсь, ты ошибаешься.

Я никогда не встречал человека, который бы выжил после такого ранения. Но я слышал об одном. Это возможно.

— Мы донесем его до того места, где был обвал. Пошлем людей вперед, чтобы они сделали укрытие среди камней. Мы оставим его там и прикроем как следует камнями. Если ему повезет, мы потом за ним вернемся. Если нет, то камни послужат ему могилой, — принял я решение.

Дозорные не заставили себя долго ждать. Они собрались, скрестили руки и подняли Коддина. Никто не спорил. Они его тоже любили.

25

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

Пока несли Коддина в гору, ни единого слова неудовольствия не прозвучало. Дозорные просто не могли перевести дух, чтобы на что-то пожаловаться. Но даже если бы и могли, все слова они бы оставили при себе. Коддин подавал им пример. Каким-то невероятным образом он вдохновлял людей все делать по совести.

— Йорг, я люблю тебя не только как своего короля, но как отец любит сына.

Существует не много слов, которые мужчины говорят друг другу, когда под ливнем стрел один из них смертельно ранен, а вокруг стеной стоят безмолвные горы, валяются груды разбросанных камней, и тысячи вражеских солдат приближаются. Неуютная обстановка.

Мы несли Коддина, бывшего капитана стражи Анкрата Лоре Коддина, лорд-камергера Высокогорья Ренара. Мы несли его впереди бодро шествовавшей армии Стрелы, горевшей желанием отомстить за тысячи погибших под камнепадом. Лучники Дозора удерживали их у каждого хребта, сколько это было возможно, осыпая приближавшихся солдат стрелами, заставляя их карабкаться по мертвым телам, как по горам. Мои дозорные, измотанные, с Коддином на руках, продолжали трепать вражеские ряды.

Небольшая группа, высланная вперед, обнаружила среди утреннего обвала подходящую полость между двумя большими валунами, устоявшими после камнепада. Они расширили пространство и приготовили камни, чтобы надежно замаскировать рукотворную пещеру.

Когда мы добрались до пещеры, дозорные, что несли Коддина, были красными от крови, а он стонал при каждом их шаге.

Приказы капитанов Кеппена и Гарольда разносились по склону, и стрелы летели, чтобы отвлекать внимание наших врагов. И убивать их.

Впереди узкая долина, над ней искрится снеговая граница, холодный ветер гуляет порывами, унося с собой весеннее тепло, солдаты Стрелы пыхтят, преодолевая последние несколько сот ярдов, которые нас разделяют. А я лежу на камне и разговариваю с умирающим, слыша его прерывистое дыхание.

— Помолчи, старина, — сказал я.

— Хочешь, чтобы я замолчал, тогда уйди, — выдохнул Коддин. — Или лучше беги. Но, знаю, не побежишь пока еще. — Он закашлялся, скрывая стон. — Ты должен это услышать, Йорг. Ты должен знать, что тебя не только боятся, но и любят. Ты должен это знать, чтобы не так сильно мучиться от того, что тебя съедает.

— Не обязательно.

— Ты должен знать. — Он снова закашлялся.

— Я вернусь за тобой, когда все закончится, Коддин. Поэтому не говори того, о чем можешь потом пожалеть. Я могу повернуть это против тебя.

— Я люблю тебя без причин, Йорг. У меня нет сыновей, но если бы они были, я бы не хотел, чтобы они походили на тебя. Ты жестокий ублюдок, и это в лучшем случае.

— Полегче, старина. Щель здесь достаточно широкая, чтобы я мог просунуть в нее свой меч и избавить тебя от своего занудного общества.

Слева от меня дозорный вскрикнул и упал, стрела попала ему в горло. Как и Мейкэлу, только тот вскрикнул тише. Еще одна стрела упала на камень у меня за спиной и разбилась вдребезги.

— Я люблю тебя без причин, — повторил Коддин, его голос ослаб, и вернулся акцент той местности, откуда он был родом.

Я слышал топот сапог, лязг стали, крики.

— … но я люблю тебя.

Я поднял голову и посмотрел наверх. На склоне Макин вступил в схватку с первым вражеским солдатом, нагнавшим нас. Искусный меч воина против уставших заурядных мечей дилетантов. Неравные шансы. По крайней мере, до тех пор, пока перевес сил не станет критическим.

— Позаботься о той девушке. — Голос Коддина набрал силу.

— Миане? — уточнил я. В замке она в безопасности. По крайней мере, сейчас.

— Катрин Скоррон. — Снова закашлялся. — Пока ты молод, эти вещи много значат. Все эти дела сердечные. В восемнадцать лет они главные в жизни. Поверь мне. Когда тебе перевалит за сорок пять, прошлое видится в легком тумане… и все же оно продолжает много значить. Сделай что-нибудь. Тебя преследует множество призраков. Я знаю, хотя ты хорошо скрываешь это.

Вокруг нас стали собираться дозорные, вокруг шел бой с первым десятком вражеских солдат, и они все прибывали и прибывали. Дозорные отлично владели не только искусством лучника, но и мастерством рукопашного боя. Драться на крутом склоне — это не те навыки, которые легко осваивать, когда кто-то хочет тебя убить. А дозорные потратили много лет, чтобы довести это искусство до совершенства. Так что держались они хорошо.

— Упустишь Катрин, и это будет преследовать тебя дольше и настойчивее любого призрака, — сказал Коддин.

Просвистела стрела. Угрожающе близко.

— Бежим! — крикнул я.

Сколько бы мудрых советов ни припас Коддин для меня, пусть подождут своего часа. Сейчас для них не время.

— Бежим! — крикнул я. Но лиловую ленту не поднял, потому что у меня созрел план, и упасть пронзенным стрелой в него не входило.

26

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

Я и раньше хоронил братьев, более того — друзей, но никогда заживо.

Мы оставили Коддина в его каменной могиле живым, но обреченным. Мы беспорядочно отступали, не прекращая бой вокруг места его погребения. Я присоединился к дозорным, прорубая себе дорогу в толпе солдат Стрелы, будто я рвался к Логову. В бою ты забываешь о том, что тебя мучает. Вдруг все беды кажутся ничтожными, когда вокруг звенит острая сталь, от которой только поспевай уворачиваться.

Возможно, со мной что-то не так. Возможно, отчасти это результат тех трех шагов, которые я сделал, покинув мир благоразумных, порядочных людей. Но мало что доставляет мне удовлетворение, сравнимое с удовлетворением от поединка, когда скрещиваются мечи, потом следует быстрый ответный удар и крик врага. О Боже, звук и ощущения меча, мягко проникающего в плоть, сладкозвучнее мелодии флейты. При условии, что это не моя плоть. И это неправильно. Но это так.

Я дрался лихо, но враг прибывал, словно каждый из них стремился к смерти, как мотылек к огню. Мы отступили, заставляя их поскальзываться в лужах крови и спотыкаться о трупы. Многие из нас сумели избежать удара, развернуться и пуститься в бегство. Многим не удалось. Две трети дозорных устремились в узкую долину, оттуда карабкались по крутым склонам на широкий плоский уступ горы. Остальных, даже легко раненных, что мешало им резво бежать, поглотила волна накатившей армии.

Ледяной ветер пронизывал насквозь. Мы почувствовали его особое зверство, взобравшись на пологий склон. Пока бежали и лезли вверх, разогрелись, а здесь враз остыли и обессилели.

Ветер давил стеной, и мы с трудом продвигались вперед — разрозненная толпа, — не соблюдая строя и званий. Сейчас снег ослеплял, снежинки, как крошечные осколки стекла, не прилипали к камням. Снеговая граница сверкала и блестела, она была очень близко. Белизна скрывала впадины и выступы, творя однообразие, которое тянулось до самого перевала Голубой Луны, заваленного снегом и бесполезного для беглецов, и далее до горного пика Ботранг, и далее до небес.

Я догнал Макина — лицо серое, сам пошатывается. Он посмотрел на меня, просто бросил взгляд, будто устал так, что голову повернуть не может. И с трудом говорил, дыхания не хватало, но брошенный в меня взгляд сказал, что мы сдохнем на этих склонах. Возможно, на следующем хребте, возможно, чуть выше, среди снегов, где наша кровь ляжет алым узором на белом.

— Поддержи меня, — сказал я. Сил у меня осталось самая малость. — У меня есть план.

Я надеялся, что у меня есть план.

От холодного ветра мое лицо окоченело. И только правой стороне, на которой Гог оставил шрам, было комфортно. Исковерканная плоть все время горела, словно частица огня Гога нашла там себе место и осталась. Я ощущал лицо как твердый монолит: стоит снова заговорить, и монолит растрескается. Я наслаждался передышкой. Я стал положительным, найдя крохи комфорта. Иногда эти крохи — единственное, чем ты вынужден питаться.

За спиной послышались крики. Самые нерасторопные дозорные соединились с самыми быстрыми солдатами Стрелы.

Я опустил голову, сосредоточив внимание вначале на одной ноге, затем на другой, вдыхал порцию воздуха, чтобы выдохнуть и освободить место для следующего вдоха. Своим видом Макин выражал готовность отступить в закрытое и одинокое место, в которое мы попадем, если будем продолжать вкапываться. Чуть глубже, и вдруг ты в аду.

Снег принял меня неожиданно. Вначале «тамп-тамп-тамп» по камням, а затем беззвучное движение сквозь глубокую белую пыль. Потребовалось, может быть, всего четыре шага, чтобы уйти от голой скалы в снег по колено.

Сотня шагов, и мои ноги окоченели, как и лицо. Я недоумевал, неужели я умираю по частям, а не сразу, как это обычно бывает.

Снежное поле начало нас убивать. Торить тропинку в снегу — тяжелый труд. Следовать по дорожке, протоптанной двумя сотнями людей, легче. В результате естественного отбора самые выносливые из армии Стрелы шли за нами по пятам, более слабые все еще топтались в узкой долине значительно ниже снеговой границы.

— Вон туда, вверх! — Я показал на место, неразличимое на фоне безграничной белизны. Шкатулка жгла бедро. Я ускорил шаг, Макин теперь тащился где-то позади. — Вон туда, вверх! — Я не знал, почему туда, но я был в этом абсолютно уверен.

Я взял шкатулку в руку и побежал, легкие наполнились кровью, а может быть, мне так казалось.

Я споткнулся, но не о камень. Все камни глубоко погребены под снегом. То, обо что я споткнулся, было длинным и твердым и лежало близко к поверхности.

«Метла», — промелькнуло у меня в голове, когда я падал. Шкатулка клацнула, и моя голова заполнилась чем-то новым. Хорошо забытым старым.

27

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

Клан, и шкатулка открывается. Воспоминания переносят меня назад в Реннатский лес, и я стою среди могил и дикорастущих цветов, распустившихся под ярким весенним солнцем.

— В любом случае, мое сердце расположено к хорошему человеку, — говорит Катрин.

— Кто? — спрашиваю я.

— Принц Оррин, — отвечает она. — Принц Стрелы.

— Нет, — сквозь зубы цежу я. Я ничего не хочу говорить, но говорю. Я не хочу выказывать интерес, проявлять какую бы то ни было слабость, но все мои планы срываются — в чем, в чем, а в планировании я силен.

— Нет? Ты возражаешь? Хочешь сделать предложение? Твой отец — мой опекун. Тебе следует отправиться к нему и с ним обсудить это дело.

Так не должно было быть. Ни одна из женщин не делала со мной такого. Ни Серра, которая направляла меня, почти как бестолкового ребенка, ни продажная Сэлли, ни служанки замка Ренара, ни придворные дамы, ни скучные жены дворян, ни хорошенькие деревенские девушки, ни те, которых братья подбирали на дорогах и делили между собой, — ни одна из них.

— Я хочу тебя, — говорю я. Выдавливаю слова с трудом, неловко.

— Как романтично, — говорит Катрин. Ее презрение больно ранит. — Я нравлюсь тебе только внешне.

— Не только, леди, — отвечаю я.

— Ты бы мог убить Сарет? — спрашивает она. На мгновение мне кажется, что это просьба. Насколько я помню, я ей не нравился.

— Возможно… моему отцу она нравится? — Я не говорю «любит»; он на это не способен. И я не лгу. Если бы потеря Сарет причинила отцу боль, то да, возможно.

— Нет. Думаю, Олидану никто не нравится. Даже представить себе такое не могу. Хотя он смеялся в тот день, когда ты убил Галена, — говорит Катрин.

— Я мог бы убить Сарет в том случае, если ты ошибаешься или пытаешься ее защитить. — Не знаю, почему, но я не могу ей лгать.

— Возможно, ты говоришь правду. Мой отец мало находил в этом мире того, что его бы не разочаровывало.

Она делает несколько шагов, приближается ко мне, но ее взгляд становится еще более отдаленным. Я ощущаю ее аромат — сирень и белый мускус.

— Ты ударил меня, Йорг, — говорит Катрин.

— Ты собиралась меня зарезать.

— Ты ударил меня вазой, которая принадлежала моей матери… — Ее голос звучит отстраненно. — И разбил ее.

— Прости, — говорю я. Странно, но мне действительно жаль.

— Я не для этого была рождена. — Катрин что-то ищет в складках своего платья для верховой езды из коричневой замши. — Я никогда не хотела быть призом, за который принцы вступают в схватку, или чревом для вынашивания их потомства. Все к черту. Ты бы хотел быть призовой наградой? Или заниматься только тем, чтобы рожать и растить детей?

— Я не женщина. — Мои губы замирают, удерживая вопросы, или, вернее, новые образы, которые рисуются в моей голове.

Я вижу, как она извлекает нож из складок юбки. Длинное лезвие, способное проникнуть сквозь щель в броне врага, с которым вы сошлись вплотную, но только не такое прочное. Оно может сломаться, если противник резко повернется, и не попадет ему в сердце. Я не должен был этого видеть. Я должен видеть ее глаза, губы, грудь… и я вижу это и сверх того, что не предполагается видеть.

— Разве я не могу желать большего? — спрашивает она.

— Мы свободны в своих желаниях. — Я продолжаю наблюдать за ней. Взгляд то и дело возвращается к ножу. Ее глаза меня не видят. Думаю, она не знает, что делают ее руки: правая сжимает рукоятку ножа, левая лежит на животе: пальцы расставлены и напряжены, словно она что-то хочет вырвать изнутри.

— Я должна быть монстром? Я должна быть новой королевой Красного…

Я хватаю ее за запястье, когда рука с ножом резко движется в мою сторону. Она сильнее, чем я предполагал. Оба смотрим на мою руку — темную на ее белом запястье, и тонкое лезвие подрагивает в дюйме от моего паха.

— Низкий удар. — Я поворачиваю ее руку, но она еще раньше роняет нож.

— Что? — Она смотрит на свою руку, на мою, рот удивленно открыт.

— У тебя сложилась привычка набрасываться на меня с ножом, — говорю я. Горечь, обида, злоба охватывают меня. Я чувствую их вкус.

— Я убила нашего ребенка, Йорг. — Ее смех звучит на слишком высокой ноте, слишком дико. — Я убила его. Проглотила кислые пилюли, которые дала мне Сараем Уик. Она живет здесь. — Катрин как-то неопределенно крутит головой, словно пытается увидеть старуху среди деревьев.

Я знаю Сараем Уик. Видел, как она собирает травы и грибы. Однажды я подобрался близко к ее хижине, можно было бы заглянуть внутрь, но я не захотел этого делать. Сильно пахло сгоревшей собакой.

— Что ты такое говоришь? — спрашиваю я. Катрин такая красивая. Она отвергает свою женскую природу, но рядом с ней я забываю об упавшем на землю ноже, которым она едва не пырнула меня в живот, забываю, потому что вижу изгиб ее шеи, дрожь губ. Желание превращает мужчин в полных идиотов.

— Ты ударил меня, а потом овладел мною. Сбросил в меня свое семя. — Она плюет. Но плевок не попадает в лицо, а остается где-то в волосах и влажностью на ухе. — И я его вытравила. Кислыми пилюлями и кашицей, от которой все внутри жжет.

Она усмехается, и я вижу на ее лице ненависть. На этот раз она видит меня отчетливо, голова опущена, волосы падают, глаза темные. Она скалится. Бросает мне вызов.

Я помню, как она лежала в темно-синем озере своего платья. Бесчувственная. Голос из колючих зарослей, может быть, мой, может быть, Кориона, а может быть, оба голоса, слитые в унисон, велят мне убить ее. Мой отец мог дать такой совет. Бескомпромиссность. Желание превращает мужчин в полных идиотов. Но я ее не убил. Голос велел мне овладеть ею. Но я лишь коснулся ее волос. Тем, что я хотел, нельзя было овладеть.

— Нечего сказать, Йорг? — Она снова плюет. На этот раз попадает в лицо. Я моргаю. Теплый плевок стынет на моей щеке. Она хочет меня разозлить. Ей безразлично, что я могу сделать. — Пока твой ребенок не успел вырасти достаточно большим, я излила его из себя кровью.

Я не знаю, что сказать. Какие слова здесь уместны? Я не могу верить себе. Я должен верить своей памяти, в прошлом события были извлечены из нее, но к ним никогда ничего не добавлялось… но кто может принять на веру слова Йорга Анкрата? Только не я.

Я завожу руку Катрин ей за спину и веду ее через кладбище в ту сторону, откуда я пришел. Мои пальцы оставляют на ее коже белые отметины. Я слишком крепко держу ее? В своем воображении я не раз держал ее в своих руках, но сейчас у меня такое чувство, будто я разбил что-то драгоценное и несу в руках осколки, зная, что их нельзя склеить.

— Ты собираешься сделать это снова? — Ее злость испарилась. Я чувствую ее растерянность.

— Нет, — отвечаю я.

Мы продолжаем идти. Ежевика цепляется за ее платье. Каблуки ее сапог оставляют след, который даже слепому трудно не заметить.

— Я оставила лошадь привязанной. — Это не та Катрин, которую я в тот день оставил лежать на полу. Та Катрин была резкой, умной, а эта словно только что проснулась и все еще пребывает в полудреме.

— Я выйду замуж за принца Стрелы, — говорит она, косясь на меня из-за плеча.

— Я думал, ты не хочешь быть призовой наградой, — говорю я.

Она смотрит в сторону.

— Мы не всегда можем получить то, что хотим.

Она нужна мне. Интересно, а я могу получить то, что хочу?

Мы идем молча до тех пор, пока из подлеска не появляется Красный Кент. Мой меч висит у него через плечо.

— Король Йорг, — кивает он. — Миледи.

— Отведи ее к сэру Макину. — Я отпускаю ее руку.

Кент делает знак Катрин идти по тропинке, которую он только что охранял.

— Кент, смотри, чтобы с ней ничего плохого не случилось. Особенно смотри за Роу и Райком. Скажи, что я разрешил отсечь им руку или иную часть тела, если они осмелятся к ней прикоснуться. И сворачивайте стоянку. Мы оставили след от того места до сюда. — И я иду в другую сторону.

— Куда ты? — спрашивает она.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь, вытираю плевок со щеки.

— Кто нашел тебя?

— Что?

— Кто нашел тебя после того, как я тебя ударил? — спрашиваю я. — Какой мужчина был рядом с тобой, когда ты пришла в чувство?

Катрин нахмурилась. Пальцы скользнули к тому месту на голове, по которому я ударил.

— Монах Глен. — Впервые она посмотрела на меня прежним взглядом — умным и проницательным. — О.

Я ухожу.

Клац, и шкатулка снова закрылась, окоченевшие пальцы захлопнули ее.

Я в горах, по колено в снегу. Голени ломит от боли. Я споткнулся о лопату.

Есть мужчины, которые должны взойти на гору, а есть мужчины, которые сами как гора. Горгот, хотя я и не могу назвать его братом, был выкован из качеств, которых мне недоставало.

28

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

В книгах из библиотеки моего отца говорится, что до Тысячи Солнц ни одна гора никогда не изливала лаву в пределах тысячи миль от горы Халрадра. Там говорится, что Зодчие бурили скважины, которые обеспечивали доступ к расплавленной крови земли, и пили ее силу. Когда солнца выгорели, остались раны. Земля кровоточила, и Халрадра со своими сыновьями родился в огне.

Горгот принес меня туда, где ждал Синдри. Солнце снаружи все еще светило, хотя я чувствовал, что должно было быть темно. Я пришел в себя на полпути спуска с горы, мерно раскачиваясь и подпрыгивая на широкой спине Горгота. Они возвращались по очереди — мои ощущения. Вначале — боль, только боль, затем, спустя целую вечность, запах моей собственной обгоревшей плоти, привкус блевотины, звук моего стона и, наконец, размытая картина черных склонов Халрадры.

— Господи, убей меня, — прошептал я. Слезы катились по моему лицу, каплями падали с кончика носа и губ, я мешком висел на плече Горгота.

Не Гога мне было жаль — самого себя.

В мою защиту работал тот факт, что часть моего лица сильно обгорела, так что кожа полопалась, и это было ужасно больно. Боль усугублялась тем, что я висел головой вниз и бился ею о спину монстра в такт его ходьбе. Я жалел, что не остался в пещере и не умер там.

— Убей меня, — простонал я.

Горгот остановился.

— Убить?

Я задумался.

— Господи. — Мне нужно было кого-то ненавидеть, мне нужно было что-то, что отвлекло бы от огня, разъедающего меня изнутри. Горгот ждал. Он понимал все буквально. Я подумал о своем отце, его молодой жене и их новорожденном сыне, уютно расположившемся в Высоком Замке. — Повременим пока, — сказал я.

Окружающий мир воспринимался обрывочно, пока Горгот не положил меня на листья папоротника и Синдри не склонился надо мной.

— Uskit'r! — воскликнул он на древнем языке северян. — Плохо дело.

— По крайней мере, хоть наполовину я остался симпатичным. — Я повернул голову, чтобы сплюнуть в заросли папоротника кислую отрыжку.

— Надо возвращаться, — сказал Синдри. Он покрутил головой по сторонам, открыл рот и тут же его закрыл.

— Гог погиб, — сказал я.

Синдри покачал головой и уставился в землю. Втянул в себя воздух.

— Пойдемте, надо тебя доставить в крепость. Горгот?

Монстр не шелохнулся.

— Горгот с нами не пойдет, — воспротивился я.

Горгот склонил голову.

— Ты не можешь здесь оставаться, — забеспокоился Синдри. — Ферракайнд…

— Ферракайнд тоже погиб, — сказал я. Каждое произнесенное слово причиняло боль, все вместе они могли бы слиться в крик.

— Нет. — Синдри от удивления разинул рот.

— Мы не друзья, Йорг из Анкрата, — сказал Горгот еще более низким голосом, чем обычно. — Но мы оба любили мальчика. Ты полюбил его первым. Ты дал ему имя. И это что-то значит.

Я бы сказал ему: «Что за чушь ты несешь», — но не мог, боль была такой сильной, что губы не шевелились.

— Я останусь в Химрифте, в пещерах.

Я бы сказал: «Надеюсь, не задохнешься от вони троллей», — но даже пошевелить губами — высокая цена. Я лишь поднял руку. И Горгот поднял свою. На том и расстались.

Синдри закрыл рот и снова его открыл.

— Ферракайнд погиб?

Я кивнул.

— Ты можешь идти? — спросил он.

Я пожал плечами и остался лежать. Может быть, мог. Может быть, нет. Все дело было в том, что я не хотел этого выяснять.

— Я помогу. Лошади. — Сообразил Синдри. — Подожди здесь. — Он вытянул руки так, словно я поднимался, а он хотел меня остановить, затем крутнулся на каблуках и побежал с резвой прытью. Я подумал, что сообщенная мною новость подстегивала его сильнее моего плачевного состояния. Он хотел быть первым, кто принесет эту новость своим сородичам. И это справедливо.

Я смотрел на голубое небо и молил о дожде. Надо мной кружились мухи, привлеченные обгоревшей плотью, они хотели отложить в ней яйца. Вскоре я перестал от них отмахиваться. Лежал, постанывая, поворачиваясь то так, то эдак, словно это могло помочь. Время от времени терял сознание, во второй половине дня наконец-то пошел дождь, и я стал молиться, чтобы он перестал. Каждая капля дождя падала на обожженное лицо каплей кислоты. К вечеру налетели комары, кто знает, где они прятались днем. В Дейнлендзе их были тучи. Возможно, это объясняло, почему жители здесь были белолицыми. Кровососущие выпили их кровь. Я лежал, позволяя комарам поедать меня, и наконец я услышал голоса.

Подошел Макин, и мне хотелось молить его о смерти, но ожог не позволял произнести ни слова. Попробуй я открыть рот, я бы развалился на части, все раны сочились кровью. Затем появился Райк — черная громада на фоне темно-синего неба, и это меня немного приободрило. Не стоило при Райке показывать свою слабость. В его присутствии каким-то образом хотелось не умирать, а убивать.

— Видишь, Райк, ты пришел не зря. — Каждое слово оборачивалось для меня агонией.

Мы задержались в доме Аларика Маладоны на пять дней. Не в зале для гостей, а в парадном зале. Они поставили для меня стул на помосте, практически такой же величественный, как стул самого герцога. И я сидел на нем, завернутый в шкуры, когда дрожал от озноба, и раздетый по пояс, когда обливался потом. Макин и братья праздновали с людьми Маладоны. Впервые женщины появлялись свободно, приносили эль в кружках и рогах из кладовых, на поясе у них висели кинжалы, они ели за длинными столами вместе с мужчинами, пили и смеялись так же громко, как и мужчины. Одна, почти одного со мной роста, белая, как молоко, и красивая не женской округлостью, а сухопарой крепостью, подошла ко мне, ежившемуся в шкурах, и сказала:

— Спасибо большое, король Йорг.

— Я мог бы сделать больше.

Я чувствовал себя разбитым и безобразным, и это портило мне настроение.

Она усмехнулась.

— После того, как вы вернулись, земля больше не дрожит. Небо чистое.

— Что это? — спросил я. Она держала глиняный горшочек с какой-то густой жидкостью, черной и блестящей, и скрученную шкуру.

— Это мне Икатри дала. Целебная мазь от ожогов, и порошок, чтобы растворять в воде и пить, он убьет яд в твоей крови.

Мне удалось вымучить улыбку, насколько позволила боль.

— Старая ведьма, которая предсказала мне неудачу? Яд вскипит во мне, если я приму ее снадобья. Вероятно, тогда и сбудется ее предсказание.

Женщина — возможно, девушка — рассмеялась.

— Вельвы так не поступают. Кроме того, мой отец сочтет это дурной шуткой, если ты умрешь в его доме. Это плохо отразится на нем, а Икатри зависит от его расположения.

— Твой отец? — спросил я.

— Герцог Маладона, глупый, — сказала она и отошла от меня, оставив на моих коленях горшочек и свернутую шкуру.

Я наблюдал, как двигаются ее ягодицы, пока она шла. Подумал: «Возможно, я не умру, если у меня хватает сил интересоваться хорошо скроенным задом».

Она обернулась и перехватила мой взгляд.

— Меня зовут Элин.

Она затерялась в толпе, растворилась в клубах дыма.

Я выпил порошок Икатри и закусил кожаный ремень, пока Макин накладывал мазь на ожог. Бесспорно, он ловко владел мечом, но как лекарь никуда не годился. Я чуть ли не прогрыз ремень насквозь, но когда процедура была завершена, боль утихла, осталось лишь легкое жжение.

Элин обмолвилась, что Икатри зависит от расположения ее отца. Хорошо, если бы это было так, а не наоборот. Макин вел разведку: то здесь, то там невзначай задавал интересующие меня вопросы — и приносил полученные ответы. Никто не говорил об этом напрямую, но, собрав вместе все ответы и посмотрев на них под особым углом, мы поняли, что Скилфа, Повелительница льда, вокруг своих холодных пальцев обмотала много нитей, жизненно важных для этого северного края, и тянула их по своему усмотрению. Я не сомневался, что местная знать плясала под ее музыку, сама того не подозревая. Икатри, как сказал Макин, была рыбешкой помельче. Я размышлял об этом тихими ночами наедине со своей болью. Аларику следовало бы остерегаться, даже мелкая рыбешка может изрядно напакостить.

Пять дней я просидел на овсяной каше, пока братья с жадностью поглощали жареных поросят, ослиные головы, свежевыловленную жирную форель, наливные яблоки — все, что мне бы стоило адской боли, откуси я маленький кусочек. Каждый вечер прибывали друзья и родственники герцога, толчея в доме увеличивалась. Приезжали соседи. Мужчины из Хейдженфаста, что вплетали в бороды пучки волос с голов, которые они снесли своими топорами, настоящие викинги, высокие, светловолосые и жестокие, жившие в Железном форте и других фортах, разбросанных по северной окраине, одинокий толстый воин с пограничной полосы Сньяр Сонгра, прокисший от тюленьего жира и не расстававшийся со своими шкурами даже в духоте парадного зала.

Я видел, как изрядно пьяный Райк боролся с викингом, обладателем стальных мышц и красной физиономии, и наконец опрокинул его. Я видел, как Красный Кент вышел первым в метании топора по деревянной мишени и третьим в раскалывании бревна. Высокий местный житель со светло-голубыми глазами оттеснил Грумлоу на второе место в метании кинжала, но Грумлоу не уступил бы ему, если бы мишень была живая. Мне рассказали, что Роу хорошо проявил себя в стрельбе из лука, но эти состязания проходили на открытом воздухе, и я не позволил себя беспокоить и тащить за дверь на улицу. Единственным проигравшим был Макин, он отлично знал: победителями восхищаются, но не любят.

Герцог и Синдри часто подсаживались ко мне, выспрашивая о гибели Ферракайнда, но я лишь мотал головой и выдавливал одно-единственное слово — «вода».

Эль лился рекой, но я пил только воду и больше смотрел на пламя факелов, нежели на веселье и состязания дейнцев. В огне я видел новые краски. Я думал о Гоге, уничтоженном огнем, о его маленьком брате, которого я нарек Магогом, и он носил это имя, пусть всего несколько часов. Я думал о Горготе, молча разговаривавшем с троллями в темных пещерах. Я хранил при себе шкатулку и гадал, может ли ее содержимое отвлечь меня от боли.

Но больше всего я думал о матери, как и все мальчики, когда им больно. Я осознал, что в четырнадцать лет я все еще оставался ребенком, если боль была очень сильной. Я вспоминал, как я крутился и стонал среди папоротников, где меня оставил Синдри, страдая от боли и жажды, которая была столь же невыносимой, как и боль. В тот момент я мало чем отличался от умиравших в Маббертоне, от раненых, на которых я смотрел с улыбкой, когда они корчились от боли и просили воды. Когда боль нестерпима, мужчины пытаются с ней сторговаться. И мальчики тоже. Мы крутимся и переворачиваемся, мы умоляем и плачем, мы предлагаем нашему мучителю все, что он хочет, лишь бы только боль прекратилась. И когда нет мучителя, которого можно умилостивить, нет палача в капюшоне с раскаленными щипцами, а есть только боль, от которой невозможно убежать, мы начинаем торговаться с Богом, или с самими собой, в зависимости от размеров нашего эго. Я улыбался, глядя на умиравших в Маббертоне, а сейчас их души наблюдают за моими мучениями. «Уймите боль, — умолял я, — и я исправлюсь, стану хорошим. Ну, если не хорошим, то лучше». Мы все становимся хитрыми и изворотливыми под натиском боли. Но я думаю, отчасти это не совсем так. Обоюдоострый меч под названием «жизненный опыт» отсекает от меня жестокого ребенка, вырезает из незрелой породы мужчину, которым я мог бы все-таки стать. Я обещал стать лучше. Хотя знал, что лгу.

В тот день, когда был сожжен Маббертон, мы направились в Веннит на Лошадином Берегу. В Веннит, где мой дед сидит на троне в высоком замке, откуда видно море. Так мне рассказывала мать, сам я этого никогда не видел. Корион пришел с Лошадиного Берега. Возможно, именно он нацелил меня туда, как оружие, свести свои старые счеты. В любом случае в доме герцога Маладона в тихие часы перед рассветом, когда догорают факелы и гаснут лампы, среди храпящих жителей севера, повалившихся головами прямо на столы, я мысленно возвращался в Веннит. Я обрел друзей. Но для того, чтобы выиграть эту нашу Войну Ста, мою войну, мне, возможно, потребуется поддержка семьи.

Время положило руку на плечо брату Роу, заморозило его в возрасте пятидесяти, и второй раз касаться его оно не желало. Седой, худой, мосластый, неприглядный. Этот немолодой мужчина с белесыми выцветшими глазами будет гнуться и так, и эдак, но никогда не сломается. Он выстоит там, где более молодой и крепкий упадет под тяжестью своей ноши. Без ранга и звания, грязный, исполосованный забытыми шрамами, часто пренебрегаемый теми, у кого было время обдумать свои ошибки.

29

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Не раз за те дни, что мы ехали на юг, я спрашивал себя, пытаясь понять, что же побудило меня отправиться в столь длительное путешествие. Честно говоря, я задавался этим вопросом не менее сотни раз. Все дело в том, что я до сих пор не нашел то, что мне было нужно. И я не знал, что мне нужно, но знал, что в Логове этого нет. Мой старый наставник Лундист однажды сказал: если ты не знаешь, где искать, ищи в том месте, где находишься. Умному человеку его наставление может показаться очень глупым. Я намеревался искать повсюду.

Мы выехали на шестой день. Я сидел в седле, напрягши каждый мускул, лицо болело и сочилось сукровицей.

— Ты все еще в плохом состоянии, — сказал ехавший рядом со мной Макин.

— Я был в худшем состоянии, когда сидел в кресле и наблюдал, как вы обжираетесь, будто у вас одна цель в жизни — превратиться в тучных свиней, — ответил я.

Герцог в окружении более сотни своих воинов вышел проводить нас. Синдри стоял от него по правую руку, Элин — по левую. По приказу Аларика викинги трижды громогласно прокричали что-то торжественно-воинственное, потрясая в воздухе топорами. Вид был достаточно устрашающий. Не хотел бы я видеть их своими врагами.

Герцог оставил многочисленную свиту и подошел ко мне.

— Йорг, ты совершил героический поступок, просто какое-то волшебство сотворил. Мы этого никогда не забудем.

Я кивнул и сказал:

— Герцог, живите мирно в Химрифте, я покидаю его со спокойным сердцем. Халрадра и его сыновья спят глубоким сном. Не нужно попусту их тревожить.

— Там, в горах, остался твой друг. — Герцог улыбнулся.

— Он не друг мне, — ответил я. Хотя мне бы этого хотелось. Мне нравился Горгот. Но он, к сожалению, был хорошим знатоком людей.

— Счастливого пути. — Синдри подошел и встал рядом с отцом. Он, как всегда, улыбался.

— Приезжай к нам зимой, король Йорг, — сказала подошедшая Элин.

— Вам неприятно будет во второй раз увидеть мое обезображенное лицо. — Я пристально вглядывался в ее светло-голубые глаза.

— Шрамы — как книга подвигов мужчины. Твою книгу читать интересно, — ответила Элин.

Я улыбнулся, хотя это причинило мне дополнительную боль.

— Х-ха! — Я развернул Брейта, и братья вслед за мной поскакали на юг.

В пути под действием мази Икатри мое лицо постепенно заживало, обгоревшая до мяса плоть затягивалась кожей, безобразно морщившейся рубцами. Справа ты настоящий красавец, Йорг Анкрат, а слева — ну просто чудовище. Кто-то мог бы сказать, что это проступает моя истинная сущность. Боль практически исчезла, но вместо нее появилась неприятная стянутость, и где-то внутри горело. Наконец-то я мог есть. Но изобилие столов герцога удалялось все дальше и дальше, а на меня набросился нестерпимый голод. Голод — спутник бродяг и путешественников по бесконечным дорогам. Трясясь верхом изо дня в день по дорогам империи, ты ешь только то, что взял с собой или украл, и что ни попадет в пустой живот, все кажется очень вкусным. Если у тебя не текут слюнки при виде заплесневелого куска сыра, значит, ты не голоден.

В Логове повара готовили глазированную медом оленину и подавали ее с запеченным сони, сбрызнутым розмариновым маслом, чтобы пробудить мой аппетит. После многих дней в седле мой аппетит может пробудить любая еда, и горячая, и холодная, и предпочтительно — но необязательно — если это животное. Оно на момент поедания не должно двигаться и до попадания в котел обязано было иметь в наличии позвоночник.

В первый вечер вокруг походного костра мы сидели поредевшей компанией — не было самого маленького и самого большого. Я смотрел в огонь и ощущал покалывание в челюсти, несмотря на чудодейственную мазь.

— Я скучаю по мальчишке, — удивил меня Грумлоу.

— Ну да. — Сим сплюнул.

Красный Кент, полировавший свой топор, поднял голову.

— Он не подвел, Йорг?

— Он спас нас обоих, меня и Горгота, — ответил я. — И он прикончил Ферракайнда, в результате чего и сам погиб.

— Герой, — сказал Роу. — Безбожный был выродок этот мальчишка, но в нем горел огонь, его сам Господь создал.

— Макин, — окликнул я.

Он посмотрел на меня, в его глазах отражался огонь.

— Поскольку Коддин дома… — я замолчал на полуслове, поняв, что впервые назвал Логово домом. — Поскольку Коддин дома, а нубанца с нами нет…

— Да? — Макин ждал продолжения моей мысли.

— Я говорю, если я буду… скажем, немного жестоким, скажи мне об этом. Договорились?

Макин прикусил свои пухлые губы, а затем шумно сквозь зубы втянул воздух.

— Попытаюсь, — ответил он. Он пытался все эти годы, я знал это, но сейчас я дал ему обещание.

Целую неделю мы огибали деревни и объезжали города, выбирали путь по нечетко прочерченным границам королевств, по которым мы проезжали по пути на север. Мы прибыли в населенный пункт Рай, слишком крупный, чтобы быть деревней, слишком новый и слишком беспорядочно застроенный, чтобы именоваться городом. Направляясь на север, мы закупали здесь провиант, и сейчас намеревались наполнить наши пустые седельные сумки. Платить за провиант все еще казалось мне странным, но это хорошая привычка, ее следует освоить, когда у тебя достаточно монет, которые можно потратить. А может быть, стоит воровать при каждом удобном случае, силой отнимать, радуясь своей дурной выходке, а иначе как же не потерять навык? Но рекомендуется платить, особенно если ты король и у тебя в карманах звенят золотые монеты.

Главная площадь в Рае вовсе и не площадь, да и главная с большой натяжкой, поскольку есть здесь и другие площади, и открытые пространства размерами больше ее. Пока Райк грузил последний мешок овса на своего тяжеловоза, а Макин пытался привязать к седлу четырех потрошеных зайцев, вокруг нас успела образоваться толпа. Я, почувствовав слабость, привалился к Брейту. Лето решило оповестить о своем приближении, и солнце остервенело жарило в белесом небе. Мое лицо безжалостно горело, и у меня начинался жар.

— Принц Терний! — глядя на меня, воскликнул какой-то старик достаточно громко, и головы повернулись мою сторону.

— Уже король, — пробормотал я. — И если есть на карте Тернии, то я их, должно быть, проехал мимо.

Он стоял на расстоянии ярда от меня и изо всех сил вытягивал голову, чтобы получше рассмотреть. Худой и высохший, как чернослив, с белыми волосами, пушком торчавшими по обеим сторонам лысой головы. Глаза молочно-бледные, но не как у больных катарактой, а цвета жемчужины с радужным отливом.

— Принц Терний! — На этот раз еще громче крикнул старик. Люди стали плотнее обступать меня.

— Прочь! — сказал я тем тихим голосом, который вынуждает повиноваться.

— Золотые Ворота откроются для принца Стрелы. — В воздухе вокруг нас послышался электрический треск, и белый пушок у него на голове встал дыбом. — Ты можешь только…

Молниеносно выхватить меч — искусство. Основное условие — ремешок ножен должен быть расстегнут, у меня он всегда расстегнут. Ты вытаскиваешь клинок на несколько футов, просто свободно подцепляя рукой за перекрестье, и буквально выбрасываешь его вверх.

Не теряя времени, быстро развернувшись, ты хватаешь рукоятку в высшей точке взлета меча, и когда он падает, это падение превращаешь в неожиданный выпад в того, кого считаешь своим противником.

Я оглянулся через плечо. Молочно-бледные глаза старика все еще смотрели на мир, но он перестал вещать и пророчить. Отступая, я вытащил меч из его груди. Он посмотрел на алое пятно удивленно и растерянно, но не упал.

Я ждал, прошло мгновение, другое. Толпа хранила молчание, а старик стоял, глядя, как из раны, пульсируя, течет кровь.

— Эй, — окликнул я.

Старик поднял голову. Мне это было кстати. Одним ударом я отсек ее. Я не люблю хвастаться, но отсечь голову одним ударом не так-то просто. Я видел опытных палачей, которые во время казни топором отсекали голову только с третьего раза, пока жертва стояла на коленях, положив голову на плаху.

Провидцу достало выдержки рухнуть лишь после того, как голова упала к его ногам. Молочно-бледные глаза старика продолжали смотреть на меня. В этом нет ничего сверхъестественного, отсеченные головы способны смотреть еще с минуту, если им не мешать. Но, говорят, это плохое предзнаменование, если ты — последнее, что эти глаза видят перед тем, как навсегда закрыться.

Я поднял голову за белый пушок на уровень своих глаз.

— В самом деле? Ты можешь сказать, кто я есть и кем буду в ближайшие годы, но не знаешь, что станет с тобой в следующее мгновение? — Я говорил громко, чтобы толпа слышала. — Это плутовство живет веками только благодаря твоей убогости и убогости тебе подобных.

И затем тихо, чтобы слышали только прорицатель и тот, кто смотрел на меня через его глаза, — все, кто предвидел этот момент задолго до моего рождения:

— Я сам построю свое будущее. То, что ты мертв, не делает тебя правым. Все когда-нибудь умирают.

Губы улыбнулись. Губы искривились.

— Мертвый Король, — беззвучно произнесли губы, и руку, которой я держал его за волосы, неприятно защекотало, будто у меня в ладони паук расправлял лапки.

Я бросил голову на землю и пнул ее в толпу. По правде говоря, пинать голову — плохое дело. Я понял это несколько лет назад — урок, стоивший мне двух сломанных пальцев. Хочешь пнуть голову, сделай это не носком, а боковой частью стопы. Она сама покатится без особых усилий с твоей стороны. Секрет отсеченных голов заключается в том, что владелец больше не заинтересован минимизировать удар, да и возможности сделать это уже не имеет. Когда ты время от времени отпинываешь чьи-то головы, они откатываются в сторону с твоего пути и не мешают. Отсеченная голова — ненужный балласт, даже если ее глаза смотрят на тебя.

Это единственный урок, который я извлек, пиная отсеченные головы. Признаться, большинство людей мало что могут добавить на эту тему, кроме древних майя, которые знали гораздо больше меня. Отсеченными головами они играли в совершенно иную игру.

Макин наконец приладил заячьи тушки к седлу и встал рядом со мной.

— Слишком жестоко, на мой взгляд, — сказал он. — Ты просил меня высказывать свое мнение.

— Да пошел ты…

Я махнул братьям:

— Трогаемся.

По Северному пути мы проехали примерно сотню миль в обратном направлении через герцогства Паркват и Бавар, где большинству путников оказывали радушный прием, если они не планировали долго там задерживаться, — и даже к нам они сохраняли толерантность, при условии, что мы не спешивались.

Ганвер встречал нас флагами. С беспорядочно разбросанными соломенными хижинами, на которые я обратил внимание, когда мы ехали на север, город казался не тронутым войной и сохранял размеренность мирной жизни. Она беззаботно текла среди возделанных полей, разграниченных на крошечные участки.

— Похоже, у них церковный праздник. — Для лучшего обзора Кент даже в стременах привстал. Этот невежественный и жестокий выродок отличался нешуточной набожностью.

— Хах. — У Райка было свое отношение к церковным праздникам, он расходился дико, все превращая в разгул и дебош.

— Хор петь будет, — сказал Сим, извечный любитель музыки.

И без какого-либо учета того факта, что я король Ренара, а они, в конце концов, не более чем безродные плебеи, братья направились в Ганвер, а я за ними. Мы ехали по главной улице, сквозь толпу — местные жители с чисто вымытыми лицами, разодетые в свое лучшее из старого, окруженные детьми, размахивавшими палочками с лентами, у некоторых в руках были сахарные яблоки, не потерявшие свой сладкий вкус за зиму. Через некоторое время братья разъехались в соответствии со своими интересами: Сим направился к церкви, Грумлоу — к кузнице, Райк отдал поводья мальчишке у первой встретившейся ему таверны. Роу, более щепетильный, выбрал следующую таверну, а Кент разыскал коновала, чтобы тот опытным глазом посмотрел, что случилось с правой передней ногой у его Хелаксы.

— Похоже, здесь не только церковный праздник. — Макин кивнул в сторону площади, видневшейся впереди. Там был установлен деревянный помост, сколоченный из досок, на которых еще не успели застыть капельки смолы. Широкий помост, виселица и три веревки, раскачивавшиеся на ветру.

У общественной коновязи мы оставили лошадей, и Макин бросил мальчишке два медяка, чтобы тот присмотрел за ними.

— Церковная казнь, — сказал Макин. У дальнего края платформы развивался белый флаг: святой крест и чаша на белом полотнище.

— Хм-м. — В Высоком Замке я не проявлял особого интереса к церковным делам и событиям. На дорогах церковь распространяет римскую отраву очень сдержанно. И это, пожалуй, единственный вопрос, в котором отец на меня не давил.

Вместе с жителями мы стояли на солнце и ели жареную баранину на вертеле, купленную у уличного разносчика. Мальчишка продал нам арак в оловянных кубках, темный и горький напиток, крепче вина. Он подождал, пока мы выпили, забрал пустые кружки и пошел дальше. Меня не интересовали церковные распри, но почему бы не поглазеть на хорошую казнь? Несколько лет назад мы были свидетелями казни брата Меррона, и тогда Роу сказал: «Для хорошей казни не нужно веской причины».

Вначале мы услышали пение, пели четыре мальчика из местного церковного хора, возможно, даже не кастрированные, что скорее всего в городе соломенных хижин. Ничего не происходило, только высоко подняли серебряный крест на древке. Затем толпа расступилась, и взлетели ввысь голоса мальчиков в белых монашеских одеяниях. Я увидел Сима, он подпевал им, имитируя слова, так как латынь не знал.

Появились священники — два черных ворона — размахивая кадилами. Не старше Макина, лица тупые, как у братьев. За ними тащилась телега, в ней — связанные по рукам и ногам мать с двумя дочерьми, лет десять-двенадцать, трудно сказать, от ужаса смертельно бледные. Старший священник замыкал шествие, пурпурный шелк кардинала, усыпанный бриллиантами, просматривался под черной сутаной. Суровый мужчина с довольно красивым лицом, седые волосы и глубокие залысины придавали ему солидности.

— Хочу хорошего эля. — Макин сплюнул. — Этот арак оставляет кислый привкус.

Возможно, для хорошей казни не нужно веской причины, но, кажется мне, ни одна казнь, которую проводит церковь, не может быть хорошей. Всю жизнь я презирал отца Гомста за ложь и слабость. Ночь терновника и дождя выявила его лживость, словно молния ярко осветила темную комнату. Но эта лживость проявлялась не только в ту ночь. Справедливости ради следует сказать, что хилый оптимизм Гомста и его разговоры о любви имели мало общего с доктриной Римской церкви. Мой отец не допустил бы влияния священника на дела замка.

Слышались улюлюканья и насмешки, когда женщину с девочками затаскивали на помост, хотя большинство зрителей хранили молчание, стояли с непроницаемыми, безрадостными лицами.

— Ты знаешь, что общего между Римской церковью и той, что существовала до нее, с верой, которую исповедовали во времена Зодчих и столетия до них? — спросил я.

Макин покачал головой:

— Нет.

— Этого никто не знает, — сказал я. — Священник Антикус заглянул в каждую Библию, уцелевшую в глубоких подвалах после Тысячи Солнц, перелистал все священные книги, просмотрел все архивы Ватикана. Проштудировал все, что не сгорело, но могло сгореть, — каждую букву, каждую сноску. Богослов никогда не скажет тебе больше того, что тебе разрешено знать.

Священник расхаживал у края платформы и вещал толпе о грехе и колдовстве. Бриллиантовая россыпь на его одеянии ловила солнечные блики и разбрасывала их над головами ближе всех стоявших к помосту.

— Йорг, я никогда не водил тебя на проповеди богослова. — Макин развернулся. — Пойдем, выпьем хорошего эля.

Я наблюдал, как палач потащил сопротивлявшуюся девочку к виселице. Нас ожидало не только зрелище повешения, но прежде маленькое кровопролитие. Девочка боролась за свою жизнь как могла: на руках палача появились царапины.

— Не хочется с утра видеть трупы, сэр Макин? — Я подначивал Макина, но насмешка относилась в первую очередь ко мне, к тому, что вызвало у меня во рту неприятный кислый привкус, как у Макина — арак.

Макин заворчал.

— Называй меня слабаком, но я не хочу на это смотреть. Не хочу видеть, как вешают детей.

Я думаю, Макин никогда не имел пристрастия наблюдать казни ни детей, ни взрослых. Хотя много лет назад он втянулся в мрачный и кровавый мир братства, когда принял миссию защищать меня.

— Но они ведьмы. — Я отпустил еще одну ядовитую насмешку в свой адрес. Возможно, они были ведьмами. На своем пути я встречал немало самых разнообразных ведьм, и кажется, что с каждым годом все больше магии и волшебства проникает в наш мир через того или иного человека, словно ткань нашего времени все больше покрывается прорехами. Я уверен, священник обязательно приказал бы затащить меня на этот помост, если бы он знал, что я умею разговаривать с мертвыми, если бы увидел черные вены, бегущие по моей груди. Если бы у него хватило духу. Возможно, они и ведьмы, но только потому, что любая женщина может противоречить или выдумывать. А Рим больше всего на свете ненавидит выдумки и фантазии. Священник может приказать сжечь тебя, чтобы освободить от опутавших тебя чар, или найти более хитрый предлог, или вдруг уличить в алхимии, практиковавшейся Зодчими, и тогда умельцы будут умерщвлять тебя целую неделю.

Макин снова сплюнул, покачал головой и стал выбираться из толпы. Выказал мне осуждение. Своему, мать его, королю! Я почувствовал выброс злобы, это было бегство, я мог в этой злобе спрятаться. Но разозлил меня не Макин. Пусть люди молятся Богу, мне все равно. Возможно, из этого и получится нечто хорошее, но и хорошее мало что для меня значит. Вовлекай его в сети церкви, если это твой долг, и горько оплакивай его там. Но Рим? Рим — это оружие, которое используется против нас. Сладкий яд, которым кормят голодных.

На платформе девочка кричала, с нее принялись стаскивать одежду. Подошел мужчина, в руке он держал плетку, унизанную металлическими шипами, блестящими, красивыми.

— Это же епископ? — Как из-под земли рядом со мной возник Кент и положил свою руку на мою, которая непроизвольно начала вытаскивать меч. С его помощью я вернул меч в ножны.

— Да, Мурилло, — подтвердил я. Немногие отваживались при мне упомянуть имя епископа Мурилло. Я сожалел о гвоздях. Я медленно забивал их ему в голову, и все же недостаточно медленно, раз он смог выжить.

— Черный день, — сказал Кент, хотя я не понял, имел ли он в виду тот день или этот. Верующий или нет, он ни разу не поносил меня за племянника папы.

Я кивнул. У меня были и более веские причины ненавидеть Рим, нежели Мурилло, но епископ довел эту ненависть до крайности.

— Что с Хелаксой? — спросил я.

— Жить будет. Сделали ей горячую примочку на ногу, — ответил Кент.

Девочка истошно завопила, но ей еще ничего не успели сделать, только плетку показали.

— Галопом пойдет? — спросил я.

— Йорг! — Кент многозначительно покосился на меня.

Мы все созданы из противоречий, все без исключения. В единстве и борьбе противоположности дают нам силы, подобно арке, где две дуги давят друг на друга. Покажите мне человека, у которого все черты характера выстроены в одну линию в полном согласии, и я покажу вам умопомешательство. Мы идем по узкой тропинке, по обеим сторонам которой безумие. Человек без противоречий, которые помогают ему сохранять баланс, очень скоро отклонится от заданного направления.

— Давай выберем точку обзора получше. — Я начал пробираться сквозь толпу. Большинство уступали дорогу, кому-то приходилось делать больно. Кент не отставал, я чувствовал его спиной.

Макин ушел, потому что его противоречия позволяли ему найти компромисс. Мои противоречия не такие гибкие. Ненависть гнала меня на помост. Ненависть к Риму за его учение о непорочности и невинности человека, за разврат и продажность его пап и кардиналов. Мои братья скажут вам, что моя решимость питается моим упрямством, возмущение — тем, что пленниц держат не только и не столько веревки, сколько страх перед священником и беспощадностью толпы. Разумеется, моя решимость питалась не тремя месяцами, проведенными на троне Ренара. Когда на мою голову надели корону, я естественным образом принял на себя ответственность за всех подданных в моем королевстве. Но корона обязывает в значительно большей степени, нежели какая бы то ни было ответственность, недаром же я уже давно снял корону с головы.

Никто не пытался мне препятствовать, когда я забирался на помост. Могу поклясться, мне даже помогали. Я выхватил у палача плетку, когда он замахнулся ею, чтобы нанести первый удар. По всей длине она была унизана маленькими острыми железными шипами, скрученными винтом. Обнаженная девочка, привязанная к столбу, смотрела на плетку так, словно в мире больше ничего не существовало. Для крестьянской девочки она была слишком чистой. Возможно, священники помыли ее перед экзекуцией, чтобы следы наказания были лучше видны.

Кровавая резня была возможным вариантом, моя рука жаждала ощутить твердую рукоятку меча, я был абсолютно уверен, что убью любого на этом помосте. Ганвер целое поколение вырастил без войны, и я был готов изменить это положение. Но я пытался сохранить благоразумие — ну или то, что я под этим понимал. Мне достаточно было сделать три шага, и теперь от седовласого священника меня отделяло не более ярда. Я крутил в руке плетку с железными шипами.

— Я — Йорг, король Ренара. Я убил больше епископов, чем ты — ведьм. И я говорю, что ты отпустишь эту троицу по одной лишь причине, что я так хочу. — Я говорил четко и достаточно громко, чтобы слышала толпа, которая вмиг замерла, слышно было, как хлопает на ветру флаг. — И сейчас, епископ, ты скажешь: «Да, ваше высочество», в противном случае железные зубы этой плетки с удовольствием отведают твоей мягкой плоти.

К чести епископа он поколебался, а затем сказал:

— Да, ваше величество. — Я сомневался, что епископ поверил в мое высокое происхождение, но он поверил угрозам применить плетку.

В толпе среди крестьян были вооруженные люди, немного, но достаточно — высокорослые, в шлемах и кожаных куртках — следили за тем, чтобы молодой лорд не нарушал порядок. Я встретился с ними взглядом, кивком головы подозвал троих, стоявших у лошадиной кормушки. Они пожали плечами и отвернулись. Не могу сказать, что мне это понравилось. Макин стоял как раз у них за спиной — в конечном счете, компромисс не увел его дальше ближайшей пивнушки.

— Скажи мне: «Нет!» — Мой меч сверкнул в воздухе, сталь зазвенела — так быстро я выхватил его из ножен.

Жажда крови мелькнула на лицах в толпе, и разочарование, что их лишили ожидаемого зрелища. Я разделял с ними те же смешанные чувства. Пустота требует заполнения. Я ждал и хотел, чтобы они взбунтовались и, кипя яростью, кинулись вперед.

— Скажи мне: «Нет!» — Но они стояли молча.

Веревки виселицы мгновенно сдались острию моего меча.

— Убирайтесь отсюда! — зло крикнул я женщине, словно она была во всем виновата. С трудом ковыляя, женщина схватила девочек и, пряча их за спиной, поспешила к краю помоста. Макин помог им спуститься вниз.

Позже я спрашивал себя, достаточно ли этого поступка, чтобы преследовавшее меня привидение исчезло. Помогут ли мои добрые дела, неважно, что меня на них сподвигло, изгнать мертвого ребенка из моих видений? Но он вернулся, как только появились тени.

Целый день мы провели в Ганвере, выехали ранним солнечным утром с набитыми под завязку седельными сумками, флаги все так же бились на ветру. Такова красота места, не тронутого войной. И благоразумия надолго не хватает.

30

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Я оставил своих монстров — Гога и Горгота — на севере, но все мои демоны были со мной, как всегда.

Путешествие с севера на юг было хорошим. Мы переплыли Райм на ветхом пароме, от таких средств переправы я наотрез отказывался, когда мы ехали на север. А сейчас мне это показалось занимательным опытом — мое первое плавание по воде, и оказалось куда увлекательнее, чем переходить вброд или по мосту. Лошади, нервничая, сбились в кучу в небольшом загоне на палубе, но потребовалось всего несколько минут, чтобы с помощью веревки перетянуть паром с одного берега на другой. Я стоял на носу парома и смотрел на искрящуюся солнечными бликами воду. Удивлялся капитану, взмокшему от пота, и трем его помощникам: Тащить паром миля за милей по сотни раз в месяц — и не оторваться от точки старта дальше, чем может долететь человеческий крик.

— А скажи мне, — обратился Макин, когда мы сошли на берег, — почему бы нам не направиться прямиком в Логово, где мы и ты наконец могли бы зажить по-королевски, а не ехать к каким-то родственникам, которых ты никогда не видел?

— Некоторых видел. Но никогда не был у них в гостях.

— А почему мы едем в гости именно сейчас? Ты для того завоевывал Логово, чтобы Коддин правил там вместо тебя? — спросил Макин.

— В моей семье всегда высоко ценили дворецких, — ответил я.

Макин улыбнулся.

— Мы едем туда, потому что нам нужны друзья. Каждая собака на моем пути твердит, что принц Стрелы метит на императорский трон. Даже если это только отчасти соответствует истине, то это значит, что он очень скоро заявится в Высокогорье Ренара, и, однажды столкнувшись с ним, уверяю, остановить его будет очень трудно. Несмотря на мое легендарное дружелюбие, моя интуиция подсказывает, что именно сейчас я должен проехать полмира, чтобы найти тех, кто поможет нам в трудные времена, — сказал я.

И все это было правдой, но сверх интересов империи я просто хотел познакомиться с членом моей семьи, который не испытывал желания убить меня. Говорят, кровная связь крепкая, но мой отец доказал обратное. Становясь старше, я начал анализировать свою природу и почувствовал, что должен познакомиться с родственниками по материнской линии, хотя бы чтобы убедиться, что я не безнадежно жесток и грешен.

Мы проезжали у подножия Аупс, эти горы своей величественной вышиной и количеством пронзавших небо пиков превосходили Маттеракс. Мириады белоснежных вершин тянулись с востока на запад, пересекая границы государств, — великая Римская стена.

Юный Сим был от гор в полном восторге и с таким энтузиазмом крутил головой, что, казалось, вот-вот вывалится из седла.

— Эти горы ни один человек перейти не сможет, — заключил он.

— Ганнибал перешел их на слонах, — сообщил я.

Юный Сим на мгновение нахмурился.

— А, на слонах, — произнес он.

До этого момента я даже не подозревал, что Сим не имеет никакого представления о слонах. Даже в цирке доктора Тэпрута не было слонов. Возможно, Сим подумал, что они карабкаются по горам, как обезьяны.

На протяжении нескольких недель мы ехали вдоль размытых границ мелких королевств по едва истоптанным дорогам. Семеро путешественников — опасное число. Слишком много, чтобы проехать незамеченными. Слишком мало, чтобы чувствовать себя в безопасности. И все же мы выглядели крепкими парнями. Возможно, не настолько крепкими, как это было на самом деле, но достаточно для того, чтобы у местных бандитов пропало желание на нас нападать. И наш обтрепанный вид в том помогал. У нас были лошади, оружие, доспехи — хорошая добыча, но ее ценность значительно уменьшалась тем обстоятельством, что пришлось бы иметь дело с Райком и Макином.

Нижние склоны Аупс тянулись вдоль границ Тевтонии длинными бесплодными долинами, пересеченными высокими нагромождениями обрушившихся массивных горных пород и щебня. Давным-давно здесь происходили напряженные события. Это называлось «изоляция территории», и даже сегодня мало что росло на кислых, покрытых слоем пыли почвах. Среди этой безжизненной пустоты, откуда до любого населенного пункта не менее недели езды, мы обнаружили дом, самый одинокий во всем мире. Я читал когда-то, что среди белых снегов севера у края замерзшего моря люди живут в ледяных хижинах, завернувшись в меха, как во вторую кожу, ежась от ветра, который своей силой может разорвать пополам. Но это был каменный дом, затерянный среди огромных валунов, с пустыми глазницами-окнами, которые делали его еще более одиноким. Из дома вышла женщина, перед ней столпились трое ребятишек, которые внимательно наблюдали, как мы проезжаем мимо. Они стояли и смотрели молча. В этой безжизненной долине, куда долетает только шепот ветра, но где не слышно ни карканья вороны, ни звонких песен жаворонков, казалось грешно говорить, словно человеческий голос может разбудить то, чему лучше пребывать в глубоком сне.

Лицо у смотревшей на нас женщины было слишком белым, слишком гладким, как лицо мертвого ребенка. Дети в серых лохмотьях толпились вокруг нее.

По дороге на север мы въезжали в царство весны. Сейчас казалось: мы галопом врываемся в лето. Грязь засохла твердью, весенний цвет облетел, появились мухи. Райк сделался красным — так с ним всегда бывало с наступлением лета, даже грязь не спасала его от солнечных лучей, обгоревшая кожа не смягчала его нрава.

Мы оставили позади горы и их унылое подножье, оказались на просторах, заросших диким вереском, а затем пошли великие леса юга.

К концу жаркого дня, когда лицо стало болеть чуть меньше, ожог не зарубцевался полностью, но перестал сочиться, я достал из ножен меч. Мы разбили лагерь на опушке леса, Райк добыл оленя, и филейная часть брызгала жиром, заставляя костер потрескивать.

— Ну что, сэр Макин из Трента, потренируемся!

— Ну, если ты не забыл, как им пользоваться, мой сеньор, — усмехнулся Макин и обнажил свой меч.

Мы вели тренировочный бой: отбивали удары и делали ложные выпады, восстанавливали растяжку мышц и отрабатывали взмахи. Без предупреждения Макин увеличил скорость, острие его меча почти касалось моего тела.

— Продолжаем урок? — спросил он и усмехнулся, на этот раз свирепо.

Я позволил интуиции вести меня, а сам лишь наблюдал ход боя — движения вперед и отступления, — не обращая внимания на такие детали, как колющие и рубящие удары. За спиной у Макина солнечный свет лился сквозь макушки деревьев тонкими нитями, похожими на струны арфы, за шелестом листвы и пением птиц я уловил напряженную песнь клинка. Мечи мелькали все быстрее и быстрее, сталь звенела, дыхание участилось. Боль вернулась ко мне. Она жгла, словно осколки Гога застряли в костях челюсти и горели. Быстрее. Усмешка исчезла с лица Макина, пот струился по лицу. Быстрее — искры отраженного света мелькали в его глазах. Быстрее. Секундное отчаяние — и: «Достаточно!» И он разжал руку, выпуская меч.

— Боже правый! — воскликнул Макин, тряся рукой. — Тебе нет равных.

Братья побросали свои занятия и наблюдали за нашим поединком с удивленными лицами, будто глазам своим не верили.

Я пожал плечами.

— У меня был хороший учитель.

Руки у меня дрожали, и я с трудом попал клинком в ножны.

— А-а! — На мгновение показалось, что я порезался, и я закусил пальцы. Но крови не было, были пузырьки в том месте, где раскаленная сталь обожгла меня.

Мы обогнули горный хребет и изгиб одной широкой реки, затем другой. На картах у них есть названия, иногда местные жители, не доверяя картам, дают им свои имена. Иногда вверху по течению реку называли одним именем, а внизу — другим. Меня это не особенно заботило, так как не сбивало с пути и не мешало ехать туда, куда я направлялся. Хотя были иные препятствия. Сторожевые башни, патрульные отряды, разливы рек, слухи об эпидемии чумы заставляли делать поворот то там, то здесь, словно направляли нас на юг по конкретным дорогам. Мне не нравилось быть направляемым, но Макин сказал, что это всего лишь мои эмоции.

— Вот черт! — Я спрыгнул на землю и подошел к разрушенному мосту. С нашей стороны каменная кладка еще держала свод моста, тянувшегося над бурным потоком на несколько ярдов, а там мост обрывался и торчал сломанным зубом. Обломки глыбами выступали из воды, рождая волны и водовороты. Было очевидно, что мост обрушился недавно.

— Придется повернуть немного на восток. Это не конец света, — сказал Макин.

Из нас он лучше всех ориентировался на местности и умел находить верный путь. Карты были у меня. Я мог закрыть глаза и четко представить каждый участок, но у Макина был дар каждый чернильный завиток и черточку на карте превращать в правильный выбор того или иного горного хребта или какой-то определенной долины.

Я хмыкнул. Присев у края моста, почувствовал запах гнили, едва уловимый, который не мог перебить острый запах речной влаги.

— Значит, на восток, — сказал я.

И мы свернули на дорогу, уходившую на восток, — узкую темно-зеленую полоску, тянувшуюся среди зеленого развесистого ивняка и густых зарослей ежевики, которая своими колючими ветками цеплялась за сапоги.

Особенность заросших травой тропок заключается в том, что по ним редко кто ездит, и значит, для того есть особые причины. И если это не опасности, которые витают вокруг нее, то причина в самой дороге. Иногда обе причины существуют одновременно. В Кантанлонии нечеткие границы цивилизации становились размытыми до такой степени, что угрожали засосать без шанса на спасение.

— И мы туда поедем? — Красный Кент привстал в стременах, подозрительно оглядывая распростертую перед нами болотистую местность с торчащими стрелами камышей, уходящую в зеленовато-коричневую бесконечность.

— Воняет. — Макин несколько раз резко втянул ноздрями воздух, словно не был уверен в своих ощущениях.

Райк только сплюнул и с ожесточением гонял комаров, которые налетали на него тучами, привлекаемые его вонючей плотью.

Герцогство Кантанлония лежало вдоль бывшей границы между двумя крупными королевствами, соединение которых было первым шагом, который сделал Филипп, создавая империю. Существует легенда, что мать родила Филиппа именно здесь, на границе двух королевств, в Авинроне, и поэтому он претендовал на оба. К настоящему времени от Авинрона ничего не осталось, кроме зловонного болота, питаемого речкой с подходящим названием Узе.[4]

Наш путь лежал через эти болотистые земли. Я шел первым, ведя Брейта под уздцы. Мы с братьями провели достаточно много времени среди тоней Кена, поэтому приобрели способность чувствовать ногами ненадежную почву. Растительность давала подсказку. Увидишь пушицу — это первый признак того, что грязь глубокая, ситник черный растет там, где почва человека выдержит, а лошадь — нет, осока указывает на чистую воду, сочный цвет — на кислую рыхлую почву, камыш требует осторожности — вода глубокая, но почва твердая. На болоте нужен острый глаз, чувствительные ноги и надежда, что теплые болота Кантанлонии немногим отличаются от холодных болот на границе Анкрата.

Что касается вони, Макин оказался прав. Жара свидетельствовала о разгаре лета. И все вокруг нас активно гнило и разлагалось, воняло тухлятиной и чем-то еще более мерзким.

Мы прошли несколько миль, но в окружавшей нас местности нечего не изменилось — тропинки не было видно, пейзаж унылый и однообразный без конца и края.

Я нашел место для лагеря, которое давало уверенность, что к утру наша численность сохранится. Ряд поросших травой бугорков, соединенный полосками твердой почвы, обеспечивал достаточно места для людей и лошадей при условии, что мы потеснимся.

Грумлоу занялся ужином: развел небольшой костер, используя палочки и древесный уголь, которые он предусмотрительно собирал по пути, достал железную треногу и повесил котелок. Присел и поверх нарезанной узкими полосками копченой оленины насыпал тонкой струйкой ячмень. Вокруг поднимался пар, оседал на его усах, а потом каплями падал в котелок.

Наступила ночь, душная и безлунная, на небе — ни звездочки. Болото, молчавшее днем, если не считать хлюпанья грязи под нашими ногами, с наступлением темноты ожило. Лягушачий хор, жужжание, щебет, всплески и более тревожные звуки окружали нас с захода солнца до рассвета. Я выставил дозорного, хотя тлеющие угли костра не позволяли разглядеть ни зги: когда пришла моя очередь, я сел с закрытыми глазами, прислушиваясь к звукам ночи.

— Макин! — Я пнул его — осторожно, чтобы он спросонья не отсек мне ногу. — Твой черед.

Он заворчал и сел. Он был в нагруднике и латных рукавицах, перед сном их не снял.

— Ни черта не видно. Что мне в такой темноте высматривать?

— Поверь, есть что, — сказал я. Меня не оставляло чувство, что если мы все уснем, то к утру из нас никто не проснется. — Если ты так уверен, что нам здесь ничего не угрожает, что ж ты лязгаешь доспехами даже во сне?

Сон свалил меня прежде, чем Макин нашелся, что ответить. Пришла Катрин с мертвым ребенком на руках, осыпала меня обвинениями.

На рассвете над оконцами чистой воды поднялся туман. Вначале он висел над пушицей, едва не касаясь ее, но когда мы собрались продолжить путь, туман клубился уже на уровне груди, будто хотел, раз не удалось болотной трясине, поглотить нас.

Есть неприятные запахи, к которым можно притерпеться, и через некоторое время их вовсе не замечаешь. Но не таким было зловоние болот Кантанлонии.

Отвратительная вонь никуда не исчезла по прошествии целого дня и ночи, витала в воздухе с того самого момента, когда легкий бриз невольно принес ее.

Туман выбил из тела пот и вместе с ним озноб. В его пелене братья казались призраками, и я вдруг вспомнил женщину с мертвым лицом, стоявшую у одинокого каменного дома в окружении оборванных детишек. Одиночество имеет много лиц.

— Лучше бы переждать, пока туман рассеется, — сказал Кент.

Всплеск и чертыхание Райка.

— Я в грязи по колено.

Кент дело говорил. Туман не выдержит жара солнечных лучей.

— Хотите здесь подольше задержаться? — спросил я братьев.

Кент ничего не ответил, задумался.

Показавшееся солнце паршиво выполняло свою работу, я никак не мог согреться. Холодный влажный туман пропитал меня насквозь, мутной кисеей висел перед глазами.

— Я вижу дом! — закричал юный Сим.

— Не может быть! — заткнул его Макин. — Какого рожна дому стоять среди…

Из тумана проступили два дома, затем три. Целая деревня. Бревенчатые дома, крытые сланцевой плиткой.

— Что за чертовщина? — сплюнул Роу. Он плевался при каждом удобном случае.

— Может, сборщики торфа? — предположил Грумлоу.

Это казалось более или менее разумным объяснением. Хотя, насколько мне было известно, торфяные болота предпочитают более прохладный климат, но и в таком случае местные жители приходят на болото, собирают торф, а потом возвращаются домой. Они не строят домов на болоте.

В доме слева от нас открылась дверь, и мы все семеро схватились за оружие. Выбежал маленький ребенок, босой, он за кем-то гнался, было не разглядеть, за кем. Он пробежал мимо нас и растворился в тумане. Только слышался плеск воды под его ногами, подтверждая, что он реальный, и зиял чернотой проем открытой двери.

С мечом в руке я приблизился к двери. Она казалась мне входом в склеп, и тянуло оттуда сыростью и гнилью.

— Джейми, ты забыл… — тусклое поблескивание моего меча заставило женщину замолчать. Даже в тумане сталь Зодчих поблескивала. — О! — выдохнула женщина.

— Мадам. — Я чуть заметно склонил голову, не желая опускать ее слишком низко.

— Простите, — сказала женщина. — Я не ждала гостей. — На вид ей было не больше двадцати пяти, светлые волосы, приятное лицо, но из тех, что быстро выцветают, в платье из домотканой холстины, простом, но чистом.

Слева между домами стало отчетливо видно мужчину лет пятидесяти с деревянным бочонком на плече. Он бросил бочонок на стог соломы и поднял руку.

— Добро пожаловать! — сказал хозяин. Поскреб белую щетину на подбородке и пристально посмотрел сквозь туман. — Вы принесли с собой хорошую погоду, юный сэр.

— Что же вы не входите? Входите, — позвала женщина. — У меня горшок на печи, богаты только овсяной кашей, но просим к столу. Ма! Найди хорошую миску.

Я покосился на Макина. Он пожал плечами. Кент таращился на пожилого мужчину, крепко сжимая топор.

— Простите, я — Рут Миллсон. Как невежливо с моей стороны. А это — брат Роберт. — Женщина показала рукой на пожилого мужчину. — Мы называем его «брат», потому что он провел три года в Гоанском монастыре, но не прижился там. — Женщина весело улыбнулась. — Входите!

Что-то промелькнуло в моей памяти. Гоан. Был некий Гоан недалеко от моего дома.

— Ваше гостеприимство на моих друзей тоже распространяется? — спросил я, показывая на Макина.

Рут повернулась, чтобы войти в дом.

— Не стесняйтесь. Еды на всех хватит. Нет ничего хуже пустого желудка!

Я пошел за ней, Макин не отставал. Нам обоим пришлось нагнуться, чтобы не удариться головой о притолоку.

В доме оказалось чисто и сухо. На столе горела лампа, медная, начищенная до блеска, словно фамильная ценность. Царил полумрак, ставни закрыты, будто ночь угрожала ворваться в дом. Макин спрятал меч в ножны. Я не был столь вежлив. В голове вертелась мысль: чего-то не хватает. Или я чего-то упорно не замечаю.

Райк остался снаружи, нависая громадой над столпившимися вокруг него братьями. Они выглядели глупо, сверкая оружием и латами на фоне двух маленьких девочек, со смехом пробежавших мимо. Проковыляла, прихрамывая, старуха с узлом под мышкой, не замечая кинжалов Грумлоу, что-то пробурчала себе под нос.

— Рут, — обратился я к женщине.

— Садись! Садись! — перебила меня та. — У тебя вид полумертвого. А ты еще мальчик. Высоким парнем вымахал, но мальчик. Я-то вижу. А мальчикам надо много есть. Я права, ма? — Неосознанно женщина провела рукой по шее. Белая кожа, очень белая. На солнце она обгорит хуже Райка.

— Права. — Голова ма показалась в проеме дверей, которые, по всей видимости, вели в другую комнату. Седые волосы обрамляли суровое лицо, но мягкие губы сглаживали впечатление. — А как мальчика зовут?

— Йорг, — сказал я. Не место и не время было упоминать свой титул.

— Макин, — представился Макин, хотя Рут смотрела лишь на меня и общалась только со мной, и это казалось немного странным, потому что с обожженным лицом я уже не был таким привлекательным, как раньше, а вот Макин умел находить общий язык практически с любым человеком.

— А существует ли господин Миллсон? — спросил Макин.

— Садись! — повторила Рут. Я сел, Макин последовал моему примеру и занял кресло-качалку у холодного очага. Я приставил свой меч к столу. Женщина лишь мельком на него глянула. Где-то у меня из-за спины Рут взяла куртку.

— Этот Джейми скоро голову свою забудет!

— У тебя есть муж? — спросил я.

Тень пробежала по лицу женщины.

— Два года назад он отправился в замок. Пошел наниматься на службу к герцогу. — Женщина улыбнулась. — В любом случае ты слишком молод для меня. Хочешь, я Сеску позову. Она свежа и мила, как весенний день. — Озорство играло в ее глазах, голубых, как незабудки.

— И что же ты тут делаешь? — спросил я.

Рут была мне симпатична. В ней таилась какая-то искра, и этим она мне напомнила служанку из Логова по имени Рейчел. Я чувствовал себя неловко, так как чувствовал к ней влечение. И после восьми недель путешествия моя неловкость просто бросалась в глаза.

— Тут делаю? — Женщина рассеянно прижала пальцы к губам (красивым губам, следует заметить), а затем начала раскачивать корневой зуб.

Ма вышла из кухни, почерневшим деревянным ухватом она несла глиняный горшок. Макин вскочил, чтобы помочь ей, но она даже не посмотрела в его сторону. Рядом с ним старуха казалась крошечной, сгорбившейся под грузом лет. Она поставила горшок на стол передо мной и положила костлявую руку на крышку, не решаясь ее снять.

— Соль?

— С удовольствием! — Я бы предпочел мед, но я был не в Логове. Подсоленная каша лучше пресной, даже если за неделю за столом герцога Маладона ты съел достаточно соли.

— О, — выдохнула Рут. Она вытащила руку изо рта, на ладони у нее лежал зуб. Не маленький, а большой коренной зуб с длинными белыми корнями в пятнышках темной крови, темной настолько, что она казалась черной. — Простите, — сказала Рут и вытянула руку, словно зуб приводил ее в ужас, но отвести от него взгляд она не могла, глаза у нее были широко раскрыты, взгляд затуманен.

— Ничего страшного, — сказал я. Странно, как быстро сексуальное притяжение может смениться отвращением. Это явление поэты описали как «От любви до ненависти один шаг».

— Может, мы поедим? — предложил Макин.

При мысли о еде мои внутренности перевернуло. Болото исторгало вонь, которая не убывала, напротив, ее словно с новой силой вдохнули в дом.

Ма вернулась с тремя деревянными мисками, одна из которых была украшена резными цветами, и стулом, показавшимся мне слишком хорошим для такого дома. Она поставила миски на стол: мне — с резными цветами, одну — напротив принесенного стула, третью она продолжала держать в руке, растерянно оглядываясь по сторонам, будто что-то искала. Рассеянно она почесала голову чуть выше виска.

— Что-то потеряли?

— Кресло-качалку, — она засмеялась. — Здесь так мало места. Не думаешь, что здесь можно что-то потерять!

Она оторвала руку от головы, в руке остался клок седых волос. Стала видна розовая проплешина. Старуха смотрела на клок волос с ужасом и недоумением, как и ее дочь на свой зуб.

— Говоришь, Рут, отправился в замок герцога? — сказал Макин, сидя в кресле-качалке. — А какому герцогу замок принадлежит? — Макин мог рассеять неловкость ситуации, но ни одна из женщин не посмотрела в его сторону.

Ма сунула клок в фартук и, шаркая ногами, поплелась на кухню. Рут положила зуб на подоконник.

— Верно говорят, что это приносит удачу? — спросила она. — Когда зуб выпадает. Кажется, я однажды слышала об этом. — Она начала открывать ставни. — Пусть солнышко светит.

— Какой герцог правит здесь? — спросил я.

Рут улыбнулась, капелька крови застыла в уголке рта.

— А разве ты не знаешь? Конечно же, герцог Геллетар!

В этот момент я понял, чего мне недостает здесь — мертвого ребенка, он всегда лежал, свернувшись калачиком, там, где появлялись тени. Здесь тени были слишком густые.

С шумом распахнулась дверь, и влетел Джейми. Мальчики в определенном возрасте либо носятся ураганом, либо вообще ничего не делают. Он задел дверной косяк и торчавшим гвоздем содрал кожу размером с монету.

Джейми подбежал ко мне, широко улыбаясь, на верхней губе поблескивали сопли.

— Кто вы? Господин, кто вы? — Он не замечал раны, плоть под содранной кожей блестела и была цветом как свежая печенка.

— Так это земли… — Я не обращал внимания на мальчишку, а пристально смотрел в мутные глаза Рут.

— Конечно же, Геллета. — Она открыла ставни. Гора Хонас к западу от нас. Если ночь тихая и ясная, можно видеть огоньки.

Макин был отличным знатоком карт, но и я знал, что от горы нас отделяют пять сотен миль, а до Геллета и его герцога, которого я превратил в пыль, еще дальше. И только имея глаз орла, можно постараться увидеть гору Хонас из окна дома в Кантанлонии. Но Рут говорила об этом с абсолютной уверенностью.

Она повернулась ко мне, вся правая часть ее тела была красной, словно обваренной кипятком.

31

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Я резко вскочил и вышиб Макина из кресла-качалки.

— Дамы, спасибо большое, но нам пора идти.

— Нам? — спросила старуха, показавшись в дверном проеме кухни. Она, как и ее дочь, была наполовину огненно-красной, только с левой, а не с правой стороны, будто из половинок двух женщин можно было составить одну красную и одну белую.

— Ты здесь один, Йорг, — сказала Рут, обожженная часть ее лица на моих глазах покрывалась волдырями и начала сочиться влагой. — Только ты для нас существуешь. — Она выплюнула два зуба, верхний резец и нижний, в ее улыбке образовалась вертикальная щель.

Макин молнией вылетел из дома. Я схватил меч и был готов отбиваться от женщин, пятясь к выходу. Улыбка Рут приковала к себе мой взгляд, и я забыл о мальчике. Он схватил меня за ногу, кожа слезала с него, как влажная бумага.

— Кто вы? Господин, кто вы?

— Только ты, Йорг, — сказала старуха, ее голова стала лысой, лишь торчали редкие белые клочки. — Вот и солнце взошло. — Она показала рукой на окно.

Туман пропитался желтым свечением, а потом резко отступил, будто был пеленой, которую кто-то одним рывком сдернул, открыв картину реальности.

Казалось, над болотом взошло второе солнце, слишком обжигающее, слишком яркое, чтобы можно было на него смотреть, и слишком устрашающее, чтобы отвести взгляд. Солнце Зодчих.

Женщины одновременно завопили — истошно, душераздирающе. Рут охватило пламя. Лысая голова старухи начала медленно тлеть. Я оттолкнул Джейми, ухватившего меня за ногу, он ударился о стену, клочки его кожи остались на моих чулках. Я выбежал из дома. Слышались крики, я узнал их. Так кричал я сам, когда Гог обжег меня. Так кричал Джастис, когда отец ткнул в него факелом, и он загорелся.

Возможно, случись это раньше, я бы счел картину мечущихся в огне женщин потешным представлением. Райк бы как всегда громко и бесцеремонно хохотал, Роу побился бы об заклад, которая из женщин упадет первой. Но в последнее время мои вкусы изменились. Я дорос до понимания чужой боли. Чьи бы волшебные чары не устроили для меня это представление, люди внутри дома испытывали настоящую боль. Сквозь нереальность проступала реальность, и мне это не нравилось.

Снаружи светило солнце, чуть поднявшись над горизонтом на востоке. Крики стали стихать и прекратились.

— Что за чертовщина? — Красный Кент покрутил головой. — А куда туман делся?

— Ну и чума. — Роу сплюнул.

Дома стояли облепленные грязью, без крыш, глубоко тронутые гниением.

— Что ты там видишь, Макин? — спросил я, глядя в дверной проем дома. Не было ни огня, ни дыма. Черная дыра. Как будто солнце не могло туда проникнуть, даже несмотря на то, что крыша отсутствовала.

Он покачал головой.

— Они тонут, — сообщил Райк.

И я это заметил: дома медленно погружались в болотную трясину. При этом пыхтели и стонали, словно любовники. Хотя меньше всего я сейчас думал о сексе.

— Назад возвращаются, — сказал Сим. Он держался от домов подальше.

И был прав. Когда туман рассеялся, мы увидели все в истинном свете: эти дома затонули давно, но что-то заставило болото исторгнуть их специально для нас.

— Что происходит? — спросил Макин с таким выражением лица, что было ясно: ответа он знать не хочет.

— Дома-призраки, — пояснил я. — Явили их мне для моего же блага. — Это были сгоревшие заживо в Геллете. Погибшие по моей вине. — Но они не могут причинить нам ничего плохого.

За короткое время болото поглотило все дома, от них не осталось и следа на поверхности болотной ряски. Я поглядел по сторонам. Ничего. Болотные топи. Исчезнувший туман открыл больше, чем могли увидеть мои глаза. Спала еще одна пелена. Более тонкий туман застил нам глаза с первой минуты, как мы почувствовали смрад болот. Некромантия пробуждалась во мне пощипыванием и покалыванием. Мы стояли на поверхности океана, под нами плавали покойники. До сих пор что-то подавляло мою силу, ослепляло меня. Что-то или кто-то.

— Челла, покажись! — крикнул я.

Магия некромантки развернула меня к тому месту, где она должна была появиться из болотной грязи. Она всплывала медленно, нагая, с похабной улыбкой на лице и волосами, струящимися по плечам и груди. Нас разделяло десять ярдов черной зыбкой слякоти. У Роу за спиной висел лук, арбалет нубанца остался пристегнутым к седлу Брейта. Грумлоу сжимал в руке кинжал. Вернее, в обеих руках по кинжалу. Но он, похоже, не торопился пускать их в ход. Возможно, он не хотел привлекать к себе внимание Челлы.

Мы все молчали. Никто не сделал попытки воспользоваться оружием. Колдовские чары некромантки распространялись и на живых, и на мертвых. Болото попортило гнилью плоть, которую я так хорошо помнил, она почернела, но сохранила твердость. Ее улыбка сочилась и цеплялась, казалось, она приковывала взгляд, придавала красоту ее телу.

— Здравствуй, Йорг, — сказала Челла.

Она обратилась ко мне с тем же приветствием, что и Катрин на кладбище. Возможно, то, что говорится в таких местах, слышится теми, кто повенчан со Смертью.

— Ты помнишь меня. — Мне было интересно, как долго она вела меня к этому моменту. Сейчас я уже не сомневался в том, что это ее подручные разрушили мост, из-за чего мы развернулись в сторону болота.

— Я помню тебя, — подтвердила Челла. — И эти топи тебя помнят. У болот долгая память, Йорг, они засасывают секреты и крепко хранят их. Но в конце концов… в конце концов все выходит на поверхность.

Я подумал о шкатулке у меня на поясе и о памяти, хранившейся в ней.

— Полагаю, ты хочешь просить меня не оказывать сопротивления принцу Стрелы?

— С чего ты это взял? Думаешь, я с ним связана?

Я покачал головой.

— Я бы почувствовал на нем твой запах.

— Ты не почувствовал мой запах здесь, а эти болота провоняли смертью, — сказала Челла, непрерывно двигаясь, медленно вращаясь и вытягиваясь, не позволяя отводить от нее взгляда.

— Если быть честным, это болото провоняло не только смертью, но еще много чем.

— У принца Стрелы достаточно защитников и сторонников, я ему не нужна. В любом случае ты не хочешь верить всему тому, что написано в книгах, и чем древнее книга, тем меньше доверия рассказанным в ней историям.

И здесь пророчества? Я зарычал. Это плохо, каждый расклад таро и рун предсказывает трон принцу Стрелы. И сейчас книги, мои старейшие друзья, превратились в предателей.

— Зачем пожаловала? — спросил я. Ответ мне был известен, но все же я спросил.

— За тобой, Йорг, — ответила Челла хриплым чувственно-соблазнительным голосом.

— Подойди и возьми меня, — сказал я. Меч я не поднимал, лишь повернул его таким образом, чтобы отблеск лучом резанул ее по лицу. Я не спрашивал, чего она хочет. Месть не нуждается в объяснениях. — Как ты оказалась здесь? — В Геллете на нее обрушилась гора и похоронила ее под собой, низвергла в бездну.

Челла нахмурилась.

— Мертвый Король пришел за мной. — Я видел, клянусь, я видел, как она на мгновение содрогнулась.

«Мертвый Король». Это что-то новое. Я думал, что разгадал ее, понял, что она пришла отомстить — откровенная и примитивная месть, я это понимаю и даже ценю. В конце концов, я обрушил на нее гору Хонас.

— Это он тебя послал за мной?

— Я бы в любом случае пришла, Йорг. Мы еще не закончили наши дела. — И снова обольщение в голосе, и начавшие было двигаться братья замерли в оцепенении.

— И кому я, Челла, больше нужен? Тебе или твоему королю?

Челла чуть слышно зарычала, братья начали освобождаться от ее чар.

— Или он хочет меня больше, чем тебя, Челла? Я угадал? Твой новый король вытащил тебя из бездны только ради того, чтобы ты нашла меня и доставила к нему? — Я выдавил из себя сладчайшую улыбку, и она возымела действие. Челла не могла скрыть раздражения. Оно искрами пробегало по ее лбу. Отлично. Злой враг — лучший враг. Но что понадобилось от меня Мертвому Королю, я никак не мог понять.

— Подойди и возьми меня, — снова предложил я Челле, желая и надеясь привести ее в ярость. Свободной рукой я оттолкнул Макина. — Я знаю, обнаженная женщина, глаз не оторвать, но лучше уводи братьев подальше отсюда, пока ее друзья нас не сожрали.

— Подойти и взять тебя? — Челла улыбнулась, самообладание вернулось к ней. Рукой она вытерла рот и стряхнула болотную грязь, обнажая кроваво-красные губы. — Я хочу тебя. Но не для того, чтобы тебя уничтожить. Я знаю твое сердце, Йорг. Соединись со мной. И мы станем больше, чем просто плоть.

Эта тварь вызвала у меня боль внизу живота, достаточно ощутимую боль, словно граница между вожделением и отвращением полностью исчезла, как исчезла призрачная деревня. Отчасти мне хотелось принять ее вызов. «Прими то, чего ты боишься, — сказал я однажды Гогу. — Прогони свои страхи». И что такое смерть, если не высшая степень страхов, последний из твоих врагов? Когда-то я съел холодное сердце некроманта. Возможно, мне следует взять Челлу, взять смерть за горло и заставить служить мне. Я вспомнил женщин, сгоревших в своем доме.

— В тебе нет плоти, — сказал я.

— Жестокие слова. — Челла улыбнулась и начала приближаться. Ее плавные текучие движения приковывали мой взгляд. Волнообразно колыхались груди, раскачивались бедра, алел рот. — Между нами существует магическое притяжение, Йорг. Ты должен его чувствовать. Разве оно не отзывается в твоей груди? В биении твоего сердца, дорогой? Нам предназначено быть вместе. Мертвый Король сказал мне, что я могу взять тебя. Сказал, чтобы я взяла и привела тебя к нему. И я это сделаю.

— Очень долго тебе придется ждать меня в аду, — сказал я. — Прямо сейчас я тебя туда и отправлю. — Упоминание о Мертвом Короле вывело меня из себя.

Челла улыбнулась и сложила кроваво-красные губы для поцелуя.

— Ты злишься на меня за то, что я показала тебе твоих призраков? Но ведь не я их создала, Йорг.

Ее слова лишили меня уверенности. Перед глазами снова возникли Рут и ее мать, обожженные Солнцем Зодчих.

— Я не знал…

— Ты не знал, что Солнце сожжет их. Ты думал, появится ядовитое облако и опустошит землю. Разве не так? И если бы у Рут, ее матери и ребенка вывернуло все внутренности, кровь текла из глаз и ануса, и они бы страшно, нечеловеческими голосами кричали, это было бы правильно? Было бы отлично, потому что таков был план? — Челла приближалась. Безжалостная. Неумолимая.

Я ничего не мог ей на это ответить. Я хотел отравить Красный Замок, и я знал, что там будут не только воины, но и все его обитатели. А если бы отрава распространилась? Я не знал, чем все это в конечном итоге могло обернуться. И мне было на это наплевать.

— Челла, ты знаешь, чего на самом деле люди боятся? — спросил я.

— Скажи, я послушаю. — Она провела руками по бедрам, погладила живот, размазывая по темной коже еще более темную грязь.

Макин вложил в мою руку арбалет нубанца. Я лихорадочно сжал оружие. В одной руке держать его было тяжело.

— Люди боятся не смерти, они боятся умирать. Они хотят, чтобы смерть была быстрой, без мук и боли. Никто не хочет умирать долго и мучительно. Скажи, Макин, я прав?

— Да, — подтвердил Макин. Он не был скуп на слова, но трудно быть разговорчивым под чарами некромантки.

— Умирать долго и мучительно, — повторил я. — Именно это приводит братьев в ужас. Они просят меня не допускать этого. А ты знаешь, Челла, что такое неумирание? Это предел в затянувшейся смерти. Трус умирает тысячу раз. Ну а что на счет тебя? Ты умерла один раз, но твое неумирание затянулось на чудовищно долгий срок.

— Не смейся надо мной, мальчишка, — сказала Челла. В этот момент начали проступать ее ребра, щеки ввалились. — Я обладаю большей силой…

— Ты можешь показать мне моих призраков, Челла. Ты можешь попытаться напугать меня смертью и всеми ее атрибутами и заставить меня свернуть на твою дорогу. Но у меня свой собственный путь, сворачивать с которого я не собираюсь. Мои призраки — это только мои призраки, я сам с ними разберусь. Ты пустота, наполненная гнилью и страхом, и тебе лучше поискать могилу, которая примет тебя и упокоит.

Время, когда ничто не могло напугать меня, прошло. Похоже, страх — спутник нежного возраста, когда все внове, и с годами, когда есть что терять, он возвращается. Возможно, я еще не приобрел трусость стариков, но призраки Геллета и знание того, как много в болотных топях мертвых, готовых восстать по призыву некромантки, вселили в меня леденящий ужас. А мне еще предстояло победить принца, может быть, жениться на Катрин и заполучить удобный трон. И в мои планы не входило быть утопленным мертвецами в зловонной болотной жиже.

— Я привела с собой не только призраков Геллета, Йорг. — Челла томно воздела руки к небу.

Из болотной мути и грязи начали появляться фигуры… фигуры людей.

Я вонзил меч в твердую почву и поднял арбалет нубанца.

— Я их долго собирала, — сказала Челла.

В возникшей перед ней фигуре было что-то знакомое — широкоплечий, сильный, из-под черной грязи проступало еще более черное тело. И дыра в груди.

— Думаю, он хочет вернуть себе свой арбалет, — сказала Челла.

Слева от нее появилась жирная фигура, кишки свисали из распоротого живота черными колбасами. Вокруг нас вставали мертвецы, растопыренными пальцами они соскабливали грязь и тину с лиц. Над всеми возвышался один, плоть клочьями свисала с его костей.

— Я повсюду следую за тобой, Йорг, я забрал все, что ты пытался сжечь, выкопал все, что ты похоронил. Даже в тени твоих стен.

Я знал их всех. Нубанца, стоявшего между Челлой и моим… его арбалетом, слева от нее — Толстяк Барлоу. Джемт с клочьями тускло-рыжих волос на расколотом черепе, облепленном грязью; брат Гейнс, брат Джоб, брат Роддат. Старый Элбан, который молил Бога о тихой могиле, Лжец, которого мы даже не могли похоронить, не могли найти его тело, хотя он пал в битве за Логово, и брат Прайс, порядочно сгнивший за четыре года в земле. Мертвецы поднимались из болотной жижи и с трудом вытаскивали свои тела на твердую почву.

Челла наблюдала за мной из-за плеча нубанца, как из-за щита. Еще один урок о бесспорном преимуществе стрелять без промедления.

— Соединись со мной. — Ее голос дребезжал и прерывался, сгнившим легким не хватало воздуха. Глаза сверкали, глубоко запав в глазницах, словно подъем моих братьев из царства мертвых выпил ее жизненные силы. — Вся сила моего брата в тебе, но ты ее не используешь, и она тает.

«Брат? Некромант, чье сердце я вырвал и съел, был ее братом?»

— Спасибо, леди, но я сыт некромантами по горло. — Я выпустил обе стрелы из арбалета нубанца. Одна пробила дыру в его плече. Другая попала Челле в горло.

От удара нубанца практически развернуло, но он выпрямился и снова обратил ко мне лицо с серыми неподвижными губами. Челла резко крутанула его голову, послышался хруст позвонков.

— Мы все — одна большая семья. А в семье бывают распри. Но я прощаю тебя, и когда я увлеку тебя в болото… когда мы вместе окажемся в тех холодных местах, что лежат глубоко… обнявшись, как это делают члены одной семьи… ты тоже меня простишь.

Брат Сим очень скрытный, и ты никогда не узнаешь, что у него на уме, как бы долго ты с ним ни говорил. Он шепчет что-то на ухо каждому, кого убивает. Если бы он что-то говорил человеку, а потом оставлял его в живых, я бы в таком случае потерял убийцу.

32

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

В болотах Кантанлонии, растянувшихся на долгие мили, раскаленных жарой, утонуло много чего, много секретов они хранили, много жизней кануло в черноту. Но иногда медленное течение выносило на поверхность то, что лучше бы не видеть.

Бежать через болото — плохая идея. Рекомендуется идти медленно, когда то тут, то там — засасывающая трясина, глубокая грязь, кочки, поросшие травой, о которые, споткнувшись, можно легко сломать колено. Но бывают моменты, когда самая плохая идея оказывается самым лучшим, что у тебя есть.

— За мной! — заорал я и побежал между лужами, мимо пучков луговика слева от меня. Челла соскользнула в грязь болота, в то время как нубанец попытался перекрыть нам путь к отступлению.

Если я и получил силу брата Челлы, это была всего лишь капля в океане ее силы. Тем не менее, кто знает секреты, тот и обладает властью. Секрет, что хранился в моем уме, сорвался с губ доктора Тэпрута, а он бы никогда не выдал информацию бесплатно, если бы считал, что она имеет цену.

— Я отпускаю тебя, Кашта! — Я ударил ладонью по ране на его груди, не обращая внимания на хватавшие меня руки. Если у секрета есть имя, его сила увеличивается во много раз. Нубанец упал, как подкошенный, и я почувствовал, что никогда больше он уже не восстанет из мертвых. Он упал, и моя злость закипела.

Я побежал, хлюпая и разбрызгивая болотную жижу, живые братья — за мной, мертвые — за ними следом. Краем глаза я видел, что сзади по правую сторону от меня Толстяк Барлоу нагнал Райка. Я добежал до узкой полоски тверди, встал на нее и оглянулся. Своим широким мечом Райк рассек Толстяку Барлоу руку, но тот схватил его другой рукой. В этот момент подоспел Макин и отсек ему вторую руку. Братья побежали, но попали в глубокую лужу жидкой грязи, пришлось переходить ее вброд. Сапог Макина засосала грязь. Наконец они добрались до тверди, на которой я стоял. Испугавшиеся лошади поскакали в разные стороны, часть из них легким галопом пустилась за нами, Брейт был среди них. Я видел, как две лошади попали в трясину и начали тонуть, они бились, пытаясь вынырнуть. Напрасно, спастись было невозможно.

В нескольких ярдах от нас грязь активно забурлила. Один за другим оттуда поднимались мертвецы, словно где-то глубоко их свалили в одну большую кучу.

Я побежал дальше. Мертвецы не знали страха, и чтобы лишить их желания убивать, их следовало изрубить на куски; единственное, что давало нам надежду, — бежали они медленно. В чистом поле они бы задохнулись от пыли, поднятой нами. Но на болоте наши шансы были практически равны. Там висела мороком долгая мучительная смерть. Каким-то невообразимым образом сама грязь топей была полуживой — или полумертвой, это уж как вам заблагорассудится назвать, но она помогала мертвецам, выносила их на поверхность и не давала утонуть. Узкая полоса тверди повернула налево, и мертвецы теперь бежали нам наперерез.

— Не останавливайтесь! — крикнул я.

Макин полоснул одного мечом по груди, на этот раз все его умение владеть оружием мало чем помогло. Мертвец, даже не заметив полученной раны, схватил Макина своими липкими от грязи руками. Райк и вовсе не доставал меч из ножен. Он с такой силой пнул в живот вставший у него на пути труп, что тот отлетел на несколько ярдов назад и сбил с ног еще одного, бежавшего к нам. Но оказалось, что из братьев Красный Кент лучше всех был подготовлен к этой схватке. От его топора части тел разлетались в разные стороны, вырисовывалась страшная картина болота, усыпанного отрубленными руками и головами.

Мы отступали, преследуемые мертвецами, молча тянувшими к нам руки, слышался только плеск воды, хлюпанье грязи и наше тяжелое дыхание. Так мы бежали не одну милю, пока наконец мертвецы не начали медленно отставать, а потом и вовсе исчезли из виду.

На небольшом пригорке я остановился, он гарантировал устойчивую почву под ногами и хороший обзор болотных топей. Каменный круг, побитый ветром и изъеденный сыростью, указывал на то, что это старое захоронение, скорее всего, местного вождя. По всем признакам оно уже давно было опустошено, я не чувствовал здесь смерти, в отличие от окружавших этот холм топей. Моя злость за долгий марафон не развеялась. Полгода Челла держала труп нубанца в качестве своей игрушки. Остается ли в человеке частичка души, когда некромантка оживляет его плоть, не знаю, но стоило представить, какие ужасные страдания он может испытывать, и я приходил в ярость и жаждал мести. Однажды я уже дал клятву; на этот раз, как и тогда, я клялся без слов, меня наполняло желание, если нужно, весь мир разорвать на части, чтобы сквозь прорехи увидеть возмездие.

— Не хотел бы я еще одну ночь провести на этих болотах, — сказал Макин.

— Неужели? — проворчал Райк, усевшись на самый большой камень. Никогда раньше сарказма я за ним не замечал — видно, он берег его для особых обстоятельств.

— Райк, встань на минуту, — попросил я.

Он встал. Резким коротким ударом я вместе с туникой отсек остаток руки Толстяка Барлоу и отбросил в топи. Рука отлетела и исчезла в мутной грязи с зажатым в кулаке клочком туники Райка.

— Мы попали в ад, — с абсолютной уверенностью сказал Грумлоу. — Заблудились, и нам никогда отсюда не выбраться. — Лицо у него было измазано грязью, в усах капли засохшей крови, засохшие алые ручейки от носа до верхней губы.

— Ад лучше пахнет, — сказал я.

На пригорке от людей и лошадей стало тесно, обзор закрылся. Похлопав серую по крупу, я заставил ее подвинуться. Из пяти оставшихся в живых лошадей она единственная сохранила присутствие духа и щипала траву.

— Надо двигаться дальше, — сказал Макин.

Надо, но куда? Никаких ориентиров. Ну разве что…

— Это море? — Я показал рукой на восток, где болота на горизонте сливались с небом темно-синей линией. Никто не успел ответить, раздался резкий крик. Я повернулся. Недалеко от нас по колено в воде и по грудь в камышах Челла держала юного Сима за горло. Она сделала несколько шагов назад, утаскивая Сима за собой. Его руки безжизненно болтались, он дикими глазами смотрел в нашу сторону. Мы называли его «юный Сим», ему, возможно, было шестнадцать или около того, но когда дело доходило до кровавой битвы, чувствовалась опытная рука, и поблажки без особой причины он не давал никому.

— Йорг, тебе не следовало от меня убегать, — сказала Челла. Вода смыла с нее грязь, но не убрала гнилостных пятен с кожи цвета старого тикового дерева. И кельтские узоры глубоко въелись в ее кожу, это были не рисунки, как я думал когда-то. Завитки и узелки, вероятно, были выколоты иглой на ее руках и боках.

— Ты мне не нужна, некромантка. — В руках я все еще держал арбалет нубанца, хотя я не успел его перезарядить. Я направил арбалет на Челлу, надеясь, что она не обратит внимания на то, есть в нем стрелы или нет. — Если я и взял вашу силу, она угасает во мне. Медленнее, чем мне бы хотелось, но со временем она угаснет окончательно, и я не буду об этом жалеть. Ты мне не нужна, ни на какую грязную сделку с тобой я не пойду.

Челла улыбнулась.

— Мертвый Король не позволит тебе уйти, Йорг. Он всех нас собирает к себе. Черные лодки ждут, чтобы отвезти нас к Затонувшим Островам.

Я ничего ей не ответил. Моя злость остыла после того, как я поклялся уничтожить Челлу. Месть требует терпения, а она хочет использовать братьев, чтобы привести меня в ярость и заставить гнаться за ней по этим болотам. Но я не покажу ей, насколько глубоко она меня зацепила.

— Йорг, разве ты не станешь просить меня отпустить твоего брата? — Она оттащила Сима еще на ярд дальше в болота.

На этот раз Роу готов был выпустить в нее стрелу, а Грумлоу приготовился метнуть кинжал. Грумлоу был привязан к Симу, и страх не мог бы его остановить.

— Ну что ж, у тебя в руках мой брат, сожри его сердце, и мы будем квиты. Вернемся туда, откуда начали, — сказал я. Я знал, что она не отпустит Сима. Она просто хотела задать мне вопрос.

— О Йорг, мы не можем вернуться туда, откуда начали. Ты должен был бы это знать. Не можем, даже если некромантия иссякнет в тебе. Смотри! — Она быстро сменила захват и повернула голову Сима вправо, слишком далеко. Хруст позвонков заставил меня заскрежетать зубами. — И-и-и… — Челла медленно развернула голову Сима к нам лицом, — он вернулся. Но он уже не тот, что был раньше, не так ли?

— Сука! — Роу выпустил стрелу. Или рука у него дрогнула, или движения Челлы были быстрее, не знаю, но только стрела попала Симу в глаз.

— Видишь, что ты сделал. — Ее кроваво-красные губы улыбались, глаза смотрели с вожделением, и она что-то шептала Симу на ухо.

Грумлоу метнул кинжал, но Челла уже падала. Возможно, он попал в нее, но мы этого уже не видели, болотная тина сомкнулась над ней.

Сим, несмотря на сломанную шею и попавшую в глаз стрелу, продолжал стоять. Затем он сделал неуверенный шаг в нашу сторону. Чистая вода между камышами вспенилась грязью.

— К морю, — закричал я и для большей убедительности показал в его сторону рукой. Принц Стрелы советовал мне увидеть океан, и, возможно, в сложившихся обстоятельствах это будет последнее, что мне удастся сделать. Подстегивать братьев не было нужды, мы надеялись, что Сим будет таким же медленным, как и все остальные мертвецы, а не таким быстрым, каким мы его помнили.

Брату Роу можно доверять. Доверять лгать, шельмовать и даже предавать. И он оправдает доверие, потому что он тот, кто он есть, — проныра, убийца под покровом ночи, ловкий и проворный в бою. Доверяйте этим его качествам, и он вас не разочарует.

33

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Морской воздух мало чем отличался от зловонных испарений Кантанлонских болот, добавился лишь острый запах соли. Я видел перед собой серое пространство воды, простиравшееся на мили.

— По крайней мере, бегают они медленно, — сказал Кент. Он трусил рядом со мной, держа в руке топор. Вода хлюпала у нас под ногами. Он рискнул оглянуться. Бежать по болоту с острым топором и оглядываться — не самое полезное для долгой жизни занятие. Но все, что мы делали в течение двух последних дней, никому нельзя рекомендовать.

Морской бриз принес с собой тихий стон. Я постарался сохранить спокойствие.

Мы спешили, не останавливались отдохнуть. Четыре лошади следовали за нами, лошадь Роу сломала ногу, угодив в яму. Я велел Кенту отрубить сломанную ногу, когда Роу перерезал ей горло.

— Не хочу, чтобы Челла обзавелась лошадью и усадила на нее своих мертвецов.

С каждой минутой море ширилось и приближалось. Скоро мы будем в соленом болоте.

— Господи, спаси нас. — Роу встал, как вкопанный, передо мной. Из всех братьев он в последнюю очередь мог обратиться за помощью к высшим силам.

Я поравнялся с ним. Болотные топи кончились без предупреждения, примерно через две сотни ярдов заканчивались и заросли тростника, перед нами открылась длинная прибрежная полоса. Роу остановили головы, не топкая грязь.

Через каждые пять ярдов на отмели, как капуста в поле, торчала голова. Ближайшие к нам перестали стонать и скосили глаза в нашу сторону.

Голова у ног Роу принадлежала женщине средних лет, щекастой, с двойным подбородком.

— Господи, спаси меня, — сказала она, глядя на нас. — Спаси меня.

— Вы живые? — Я опустился перед ней на колено, оно уперлось в грязь, плотную, как влажная глина.

— Спаси меня! — на этот раз истошно завопила женщина.

— Они в царстве мертвых. — Мужчина слева, по виду одного с Макином возраста, с черной бородой, чистый, будто дождем его омыло, и только кончик бороды был в грязи.

Я вытянул руку, некромантия ощущалась в кончиках моих пальцев. Я не чувствовал смерти в прибрежной грязи, но она была вокруг людей. Я чувствовал, как жизнь вымывалась из них и заменялась чем-то менее жизненным, но более долговечным.

— Они сдирают с меня кожу! — взвыл мужчина.

Справа от нас молодая женщина с черными волосами, утонувшими в грязи, подняла голову и посмотрела на нас. Сквозь кожу на лице проступали черные вены, как на моей груди. Она зарычала. Низкий грудной рык голодного зверя. За ней еще одна женщина, возможно, ее сестра.

— Они приходят ночью. Мертвые дети. Они дают нам соленую воду и кормят нас отвратительной гадостью… отвратительной гадостью. — Голова женщины поникла.

— Убей меня, — подала голос мужская голова, находившаяся довольно далеко от нас.

— И меня, — подхватила другая.

— Сколько вы… — начал я.

— Сколько вы здесь сидите? — закончил за меня Макин.

— Три дня.

— Две недели.

— Девять дней.

— Вечно! — стоны и рычание слились в громкий хор.

Меня пробрал холод, в животе сделалось неприятно пусто.

— Что это? — спросил я Макина. Он пожал плечами.

— Я знаю, что это, — сказал Райк.

— Райк, ты не можешь ничего знать, — я попытался заткнуть его.

Но он продолжал:

— Быстро становятся мертвяками. Она их здесь делает. Выпаривает. Медленно их готовит, но они быстро превращаются в то, что ей надо. Я слышал о таком.

Из прибрежной грязи на нас странно голодными глазами смотрела еще одна голова, она завизжала. Ее визг подхватило еще несколько голов.

— Кент, дай им то, чего они хотят, — сказал я.

— Нет! Пожалуйста, пожалейте, — взмолилась женщина у ног Роу. — У меня дети.

— В таком случае я дам им то, что им нужно, — сказал я.

Кент взялся за прополку поля. Кровавая работа и для спины тяжелая. Братья бросились ему помогать, Райк проявил редкий энтузиазм.

Мы двигались рысцой, стараясь как можно быстрее покинуть это место.

— Это не единственное поле, — сказал Макин. Где-то по дороге он потерял свой второй сапог и сейчас бежал босиком.

Меня не особенно заботило, что Челла выращивает еще. Сильнее волновало то, что она уже вырастила.

По зеленому морю мы двигались к серому. Камыши дошли до груди и поднимались все выше и выше. Темная грязь засасывала щиколотку прежде, чем ты успевал сделать следующий шаг.

Широкая полоса грязи разделила камыши на два берега с маленьким ручейком в центре каждого. Уже доносился шум волн, когда мы выбежали на очередную полосу грязи.

— Нет. — Грумлоу положил мне руку на плечо, не позволяя ступить дальше.

Впереди, где ручеек превращался в широкую блестящую ленту, возвышался бугор грязи.

Роу поднял лук, я — арбалет нубанца.

Бугор грязи деформировался, еще больше вспучиваясь, и начал медленно раскачиваться на волнах, из него показалось что-то черное.

— Мать ее, это лодка, — сказал Райк.

Воистину, наступил день, когда Райк был прав. Показалась почерневшая от старости рыбацкая лодка, словно вынырнула из волн. Сидевшие в ней поднялись, грязь сваливалась с них ошметками вместе с кусками гнилой плоти. Я вспомнил толстого капитана парома на Райме. Возможно, он сделал в своей жизни правильный выбор, ходя одним и тем же маршрутом, который очень хорошо знал.

— Назад, — закричал я, вновь увлекая братьев в заросли камыша.

Мы бежали, прорубая себе дорогу, камыш был выше моей головы и хлестал головками по лицу.

— Кто-то приближается, — закричал Райк, он был единственным, чья голова возвышалась над поверхностью зеленого моря.

— Из лодки? — уточнил я.

— Нет. С другой стороны.

Мы развернулись и побежали еще быстрее.

Я слышал преследователей. Они с шумом продирались сквозь камыши.

— Что это? — крикнул я.

— Не вижу, — тяжело дыша, ответил Райк. — Вижу только, как камыши ломаются и валятся.

— Стоп! — Я подчинился собственному приказу. Я бросил арбалет нубанца, выхватил меч и начал рубить камыши. — Расчистить поляну! — крикнул я.

Нет смысла бежать, если тебя обязательно догонят.

Не успели мы расчистить поляну, как на нее выскочили три мертвеца. Они двигались, как слепые, но при виде нас взвыли. Не раздумывая, они тут же набросились на нас, нацелившись руками схватить за горло. Роу упал. Я пронзил мечом ринувшегося ко мне. Он буквально проглотил мой меч: рукоятка застыла у распоротых щек, острие прошло через легкие до желудка. Глотатель шпаг из цирка Тэпрута на мгновение мелькнул у меня перед глазами.

Распоротый пополам изнутри клинком шириной в четыре фута, мой враг, казалось, пришел в еще большую ярость. В неистовых попытках схватить меня за горло он практически вырвал меч из моих рук. Я удержал оружие, и тогда он оттолкнул меня в камыши, а сам ринулся вперед, будто хотел еще глубже заглотить мой меч. Если бы он открыл рот, он бы, вероятно, заглотил не только рукоятку, но и державшую ее руку. Его жизненно важные органы, похоже, уже давно не были для него жизненно важными.

Черная кровь булькала у него во рту, мертвец напирал и теснил меня вглубь камыша, в итоге я упал в лужу, подняв тучу брызг. Уперся спиной в твердь, развернул меч и рванул его вниз, вспарывая горло, грудь, живот. У мертвеца вывалились кишки, и он упал в лужу, продолжая тянуть ко мне руки. Я освободил свой меч и вонзил его в твердую почву. Лежа на спине, я тяжело дышал, хватая ртом воздух. Слышались вой и рычание мертвецов, проклятия братьев, бившихся с ними. Камыши поднимались над моей головой лесными великанами и медленно раскачивались на фоне голубого неба.

К тому моменту как я отдышался и был готов вернуться на поляну, бой закончился.

— Роу мертв, — сообщил Макин, залепляя пригоршней растертого камыша порез на щеке. От этого кровотечение, казалось, усилилось, но, возможно, именно этого он и добивался, желая прочистить рану.

— Он никогда мне не нравился, — сказал я. Так было принято говорить на дорогах. К тому же это соответствовало истине.

— Позаботься, чтобы Челла не превратила его в свою игрушку, — сказал я Кенту.

Он начал рубить голову первому из напавших на нас мертвецов. Кто-то уже успел отсечь ему руки, грязь залилась ему в рот, но все еще корчился и свирепо смотрел на нас.

Видя, как Макин обрабатывает свои раны, я решил охлопать себя. Бывает, проходят часы прежде, чем ты заметишь полученную в бою рану.

— Черт! — вырвалось у меня.

— Что случилось? — Макин посмотрел на меня.

— Шкатулку потерял. — Я еще раз провел руками по бедрам, будто мог с первого раза пропустить ее.

— Счастливое избавление, — сказал Макин.

Я пошел по коридору из смятого тростника к тому месту, куда меня оттеснил мертвец. Ничего. Обшарил лужу.

— Она здесь утонула, — сказал я.

— Хорошо, — Макин встал у меня за спиной.

Я повернулся. Я чувствовал, что это не та вещь, которую можно вот так просто потерять. Это часть меня. Я должен ее хранить.

— Кент! — крикнул я. Он замер с топором, занесенным над трупом Роу.

— Оставь его.

Я подошел к ним и опустился на колени рядом с Роу. Вблизи смерть безобразна. Старик так вывалялся в грязи, что вонял хуже обычного. Красные и розовые клочья его гортани свисали на ключицы, белые хрящи торчали, образовывая черную дыру, уходившую вглубь легких. Кровавые сопли стекали из носа, глаза закатились глубоко влево.

— Мы с тобой еще не закончили, брат Роу, — сказал я.

Я взял его руки в свои. Нельзя сказать, что руки мертвого неприятны, но по телу побежали мурашки, когда я переплел свои пальцы с пальцами Роу. Он лежал, безвольно обмякнув, грубая кожа его ладоней царапала мою.

— Что ты делаешь? — спросил Грумлоу.

— У меня есть для тебя работа, брат Роу, — сказал я.

Я искал его. За несколько минут он не мог далеко уйти. Я чувствовал, как пульсирует некромантия в моей незалеченной ране на груди. Темная рука сжала сердце, и все тело наполнилось холодом.

Я знал, у меня очень мало силы, она сравнима с ручейком среди этих бескрайних полей грязи. Роу был еще теплый. Сердце его не билось, но оно дрожало и подергивалось, и что важнее — я знал его не хуже самого себя. Я никогда не любил его, но знал хорошо.

Чтобы заставить мертвого встать, необходимо влезть в его шкуру. Затем расслабиться и позволить ударам своего сердца эхом отозваться в его теле, а мыслям наполнить его мозг.

Я сплюнул, как это постоянно делал Роу. Поднял голову и обвел братьев прищуренным взглядом, посмотрел на них глазами Роу: на кого-то с симпатией, на кого-то с неприязнью, с завистью, припоминая старые обиды и невозвращенные долги.

— Брат Роу, — позвал я его.

Я поднялся. Мы поднялись. Он поднялся.

Я стоял лицом к лицу с трупом брата Роу, и он смотрел на меня издалека сквозь глаза, которые еще недавно были его собственными глазами.

— Найди ее, — сказал я.

Мне не нужно было объяснять самому себе, что именно надо найти.

Роу дошел до лужи и погрузился в нее. Я присел, наблюдая за ним.

Не успел Роу полностью погрузиться в грязь, как я ощутил холодную сталь у себя на шее. Я покосился на клинок.

— Со мной таких штук не делай, — сказал Макин. — Поклянись.

— Клянусь.

Упрашивать меня не надо было.

34

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Казалось, мы бежим по болотам всю жизнь. С ног до головы забрызганные грязью. Белизна кожи появлялась только тогда, когда братья протирали глаза. И когда на западе красный диск солнца пополз к горизонту, их глаза лихорадочно забегали по сторонам. Вскоре солнце утонет в болоте, и мы, оставшись в темноте, тоже утонем.

— Еще мертвяки! — закричал Райк. Он снова был единственным, кто мог что-то видеть поверх зарослей камыша.

— Сколько их? — спросил я.

— Туча, — ответил Райк. — Такое дело, будто ими камыши кишат.

Донеслось рычание, тихое, но явственное в вечернем воздухе. Я похлопал по шкатулке на бедре. Два часа прошло прежде, чем над поверхностью лужи показалась рука Роу, в которой он держал шкатулку. Братьям не нравилось терять время на ожидание, но за эти два часа мы бы не выбрались из адских болот Челлы.

Мы оставили Роу в луже. Я сказал Макину, что отпустил его. Но это было не так.

— Видишь где-нибудь чистое пространство? — спросил я.

Райк не ответил, он целенаправленно побежал в сторону, мы за ним.

Рычание уже слышалось где-то близко у нас за спиной и чересчур отчетливо. Мы припустили, хлюпанье воды под ногами мертвецов стремительно приближалось, как и треск ломаемого камыша.

Какое-то время я бежал сквозь камыши, не видя ничего, кроме зеленой колышущейся стены, и вдруг оказался на чистой невысокой насыпи, не более трех футов над уровнем воды.

— Хорошая работа, — сказал я Райку, переводя дыхание. Лучше умирать на открытом пространстве.

Армия Челлы обступала нас со всех сторон. Самые быстрые, заляпанные грязью, с лицами, искаженными яростью, и дьявольски горящими глазами, начали окружать насыпь — десятки мертвецов. Чуть поотстав, за ними неуклюже тащились по сломанным и примятым тростникам серые полусгнившие мертвецы, среди них — залегавшие в самой глубине топей, судя по их темным и иссохшим, как старая кожа, телам. Над ними возвышался Прайс — скелет, увешанный кусками гнилой плоти. Рядом с ним шла Челла, одетая в белое кружевное платье со шлейфом, в каких обычно появляются на королевских свадьбах. На нем не было и пятнышка грязи.

— Здравствуй, Йорг, — произнесла Челла. Она стояла достаточно далеко, чтобы я мог ее услышать, но каждый из мертвецов повторил ее слова.

— Возвращайся в ад, сука. — Мне следовало бы сказать что-то более умное.

— Не надо грубых слов, Йорг, на нашей свадьбе, — пожурила Челла, мертвецы хором повторили ее слова. — Мертвый Король поднимается. Черные корабли плывут. Ты соединишься со мной. Будешь любить меня. Вместе мы откроем Золотые Ворота для нашего господина и посадим на трон нового императора.

Появились мертвецы Геллета, они брели медленным шагом, как потерянные, их заносило то в одну сторону, то в другую. Этих призраков можно было принять за живых людей, на их телах виднелись ожоги и раны, на головах проплешины, не хватало зубов во рту, кожа слезала лоскутами. Их были сотни, тысячи — безмолвных обвинителей. Громада Геллета напирала, и болотные мертвецы не выдерживали этого напора, одни отлетали в сторону, другие падали и были растоптаны.

— Послушай, — сказал Райк, — женись на этой суке.

— Она тебя, Райк, убьет в любом случае. И твой труп будет вечно бродить рядом с ней. Прайс с одной стороны, ты — с другой, и все братья вновь соединятся в одну толпу.

— Вот черт, — выругался Райк.

— Иди сюда, Йорг, не ломайся, как маленький, — позвала Челла, и все мертвецы повторили за ней ее приглашение.

Она снова заговорила, но на этот раз эхом прозвучал только один голос, он принадлежал трупу женщины, которая подошла очень близко к краю нашей насыпи. Испачканный болотной грязью труп, одна рука сгнила до костей, кожа почернела, губы серые, изъеденные тлением, но в чертах ее лица улавливалось сходство с Рут.

— Мертвый Король идет. Смерть надвигается, как морской прилив. Мертвых больше, чем живых. И каждая битва увеличивает число мертвых, а не живых. — Язык трупа сморщился, почернел и сделался блестящим. И снова Челла заговорила сквозь нее: — Соединись со мной, Йорг. Тебе здесь уготовано место. Здесь у тебя будет сила и власть.

— Это не самое главное, — сказал я. Как бы высоко я не ценил силу моего мужского обаяния, это не ослепляло меня настолько, чтобы я поверил в любовь некромантки, заставившую ее охотиться за мной. Если же ею движет месть, она бы могла легко расправиться со мной и без этого спектакля.

— Мертвый Король пугает тебя. — Ее слова прозвучали резко, можно даже сказать, отчаянно.

— Что ему нужно от меня?

Несмотря на то, что нас разделяло большое расстояние, я понял: она не знает.

Я хотел сделать шаг, но что-то держало мою ногу. Я посмотрел и увидел зубы — выступавший из земли собачий череп, как капкан, держал меня. Еще один призрак, но держал он меня реально.

Я окинул взглядом полчища мертвецов и напиравшие на них сзади толпы призраков. Челла не могла знать о моей собаке, о Джастисе. Она не могла собрать всех мертвецов Геллета или быть осведомленной об их судьбах. Каким-то образом все это вышло из меня. Каким-то образом Челла вытягивала призраков из моего прошлого через какую-то дыру в пространстве. И это были не только призраки людей, с которыми меня сталкивала жизнь, но и тех, кому я принес смерть. Смутно я угадывал смысл этой затеи, но только смутно.

Я снова посмотрел на челюсти собаки, державшие меня.

— Ты не должен был этого делать, — сказал я и выдернул ногу. Несмотря на то, что я чувствовал, как зубы Джастиса впились в меня, на сапоге они не оставили отметин. Была только боль, крови не было. Это всего лишь мой ум, как капкан, поймал меня. Призраки не могли причинить нам вреда, и в доме Рут мы не могли умереть, не могли сгореть, когда взошло Солнце Зодчих. Челла вызвала всех этих призраков, чтобы заставить меня мучиться.

— Давай поженимся, милый, — упрашивала Челла. — Все собрались на конгрегацию. Уверена, найти священника для церемонии не составит большого труда.

Из толпы призраков вытолкнули монаха Глена, он был самый прозрачный на фоне остальных призраков, колыхался, словно что-то тянуло его назад. Шкатулка у меня на бедре стала тяжелеть. Я не знал, что монах Глен умер, а может быть, знал, но предпочел забыть. Он шел медленно, прихрамывая, хотя я не видел на его теле ран, вид у него был никудышный. В одной руке он держал нож, тот самый нож, красный от крови. Столкнувшись с мертвецом, монах ткнул его ножом в шею. Мертвец упал, нож остался торчать у него в шее. Призраки не могли причинить ничего плохого живым, но, очевидно, для мертвецов они были весьма опасны. Монах Глен дохромал до Челлы и встал рядом с ней.

Я гадал, как монах Глен мог здесь оказаться и почему смотрит на меня с такой ненавистью. Я чувствовал его ненависть даже на расстоянии пятидесяти ярдов. Но больше меня интересовало, что бы значили слова Челлы: «Все собрались на конгрегацию».

Наиболее проворные мертвецы начали приближаться, хотя никакой команды я не слышал. Они приближались медленно, растопырив руки, готовые хватать и разрывать. Такая толпа расправится с нами в считанные мгновения.

— Какая же это свадьба, если здесь нет членов моей семьи. — Я выхватил меч.

— Есть духи, которых я не могу вызвать. Членов королевской семьи хоронят в освященных местах, их охраняют святые молитвы. Если бы я могла заставить твою мать станцевать для тебя, я бы уже давно это сделала. — Слова Челлы долетели до меня шепотом, сорвавшимся с губ мертвецов, которые продолжали медленно приближаться.

«Все собрались на конгрегацию, но есть духи, которых она не может вызвать».

Лошади громко ржали у нас за спиной, они нервничали, включая серую кобылу.

— А как же мои братья? — спросил я, обводя рукой Макина, Кента, Грумлоу и Райка.

— Они могут присутствовать на свадьбе, — сказала Челла. — Глаза я им оставлю.

— У нас не будет музыки? Ни поэтов, декламирующих стихи? Ни цветов? — продолжал я спрашивать. Тянул время.

— Ты тянешь время, — Челла словно читала мои мысли.

«Все собрались на конгрегацию, кроме тех, кого она не может вызвать. И тех, кого она не хочет видеть».

— Я думаю об одном поэте, Челла. О стихотворении, соответствующем событию. «К стыдливой возлюбленной».[5]

— Разве я жеманная? — Она подошла ближе, плавно покачиваясь в толпе мертвецов.

Мудрость поэтов пережила Зодчих.

— Стихотворение о времени, отчасти. О том, как поэт не может остановить время. А в конце он говорит: «И пусть мы солнце в небе не стреножим, зато пустить его галопом сможем!»

Призраки не могут убить или поранить человека. Они могут свести его с ума. Будут мучить его, пока он сам не лишит себя жизни, но, кажется, сами убить они не могут. Я чувствую, что так оно и есть. Это мне подсказывала моя незаконно присвоенная некромантия. Но, похоже, призраки могут уничтожать мертвых. Я видел это собственными глазами. Мертвецы, которых подняла Челла, могут быть повергнуты духами, потому что духи стоят ближе к их миру, достаточно близко к воротам смерти, чтобы дотянуться до мертвецов и задушить их.

— Очень мило, — улыбнулась Челла. — Но это меня не остановит.

— Тогда я заставлю тебя бежать отсюда прочь. — И, собрав волю, призвал своих духов. Вытащил их через врата, которые сама же Челла и открыла. Широко расставив руки, я вызвал все тени умерших, призраков и духов, которые преследовали меня последние годы. Я пропустил их через свою грудь, дал им почувствовать биение моего сердца и поймать его ритм. Я не мог заставить Челлу прекратить вызывать мертвецов, тех, кого она хотела вызвать, но, черт возьми, я мог всех собравшихся обратить в бегство.

Я призвал духов, и они пришли. Собрались на конгрегацию — те, кого Челла не пригласила. Сгоревшие заживо в Геллете, те, кого Солнце Зодчих испепелило первыми. Не жертв, поглощенных в самом конце, как Рут и ее мать, но тех, кто погиб в горниле инферно в Красном Замке. Они изливались из меня стремительным потоком. Десяток на каждого ребенка, которого привела с собой Челла. И мои мертвецы, огненные мертвецы принесли с собой огонь, которому нет равных. Они вспыхнули свечками, плоть исчезла, и пламя вырвалось, мужчины и женщины кричали, бежали, или шли, шатаясь, или хватались друг за друга. А за ними неторопливо и уверенно шли совсем иные призраки, они сияли устрашающим светом, от которого их плоть превратилась в легкий розовый туман, а кости просвечивали темными тенями.

Я ничего не видел — только огонь, от которого не исходило жара, я ничего не слышал — только крики, и через какое-то время мы уже стояли на нашей насыпи в полном одиночестве, ни Челлы, ни ее армии — только почерневшие кости тлели среди влажных камышей.

— Свадьба завершена, — сказал я и, ориентируясь по закату, повел братьев на юг.

У брата Макина высокие идеалы. Если бы он им следовал, мы были бы врагами. Но если бы он от них отказался, мы бы не были друзьями.

35

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

— Лопата? — удивился Хоббз.

Если есть в мире человек, который называет лопату лопатой, то это начальник Дозора Хоббз. Я был поражен, что человек в его возрасте в такой момент сохранил способность констатировать очевидный факт.

Носком сапога я копнул снег. Лопаты, припорошенные свежим снегом, лежали повсюду.

— Хоббз, Стодд, ваши группы обстреливают склон. Гарольд, берите лопаты и разгребайте снег, — приказал я.

— Стодд мертв, — Хоббз сплюнул и окинул взглядом покрытое снегом пространство. Расстояние между Дозором и нашими преследователями практически исчезло. Люди больше не могли бежать. Немногие сумели обнажить мечи, не говоря уже о том, чтобы сражаться.

Алая кровь на белом снегу — красивое зрелище. Там, где снег рыхлый, кровь уходит вглубь, оставляя на поверхности лишь маленькое пятно, но там, где снег покрыт тонким ледком, алое на ослепительной белизне приобретает еще более насыщенный цвет, и кровь поражает своей магической силой.

— Стреляйте по склону вниз. Не важно, куда попадете. Если в ноги — хорошо. Чем больше тел навалите, тем больше преград у солдат на пути. Надо, чтобы они подотстали.

Раненый большее препятствие, нежели мертвый. Стоит человеку получить серьезное ранение, и он делается страшно приставучим, думает, будто ты можешь его спасти, и все, что ему нужно для этого, — удержать тебя, чтобы ты не ушел. Раненые любят компанию. Но спустя какое-то время они предпочитают остаться наедине со своей болью. На мгновение перед глазами встал Коддин, свет, проникавший сквозь щели его укрытия, обозначил скорчившееся тело. Многие народы хоронят своих усопших в положении с подтянутыми к голове коленями. Макин сказал, что так легче рыть могилу. Но мне кажется, это больше похоже на возвращение. В таком положении мы находимся в лоне матери.

— Отбросьте этих ублюдков! — заорал я и махнул тем, у кого в руках были луки. — Не выбирайте цель.

Макин мялся в нерешительности, и я хлопнул его лопатой по груди. Затем вместе с капитаном Гарольдом начал хватать дозорных за ворот, за руки, за что придется, и заставлял их копать снег. Никто не спрашивал, зачем. Кроме Макина, и то, я думаю, он спрашивал, чтобы улучить минуту для передышки.

— Мы здесь уже были, — сказал Макин.

— Да. — Я отбросил за спину глыбу снега, подхваченную лопатой. Казалось странным, что мы так долго поднимались вверх, чтобы сейчас отчаянно, тратя последние силы, копать вглубь.

— По дороге в деревню… Каттинг?

— Гаттинг, — поправил я, кидая за спину еще одну лопату снега. Крики и звон мечей приближались.

— Это безумие! — Макин бросил лопату и выхватил меч. — Вспомнил. Где-то здесь пещера. Но она никуда не ведет. Мы искали выход. И наши ребята… им едва ли хватит там места.

Моя лопата ушла в пустоту, выскользнула из окоченевших рук и исчезла.

— Здесь! Здесь копайте!

Рукопашная схватка шла в пятидесяти ярдах от нас — кровавая, отчаянная, люди поскальзывались и падали в снег, превратившийся в розовое месиво; крики, отрубленные конечности, окровавленные мечи. А по склону, как стрела, нацеленная прямо на меня, двигались солдаты, их линия расширялась вниз до нескольких сот человек в том месте, где они пересекли снеговую границу.

— Похоже, я опоздал. — Я знал, что опоздал. Слишком долго прощался с Коддином. А солдаты принца Стрелы бегают по горам быстрее, чем я предполагал.

— Слишком поздно? — крикнул Макин, махнув мечом в сторону приближавшихся к нам солдат. — Мы покойники. Могли бы и внизу остаться! По крайней мере, у меня там еще были силы драться.

На вид у Макина и сейчас достаточно сил. Злость всегда открывает второе дыхание.

— Копайте! Быстрее! — кричал я, подстегивая дозорных. Вход в пещеры открылся, зиял черной дырой в снегу.

— Макин, сколько человек погибло под лавиной на Маттераксе в прошлом году? — спросил я.

— Не знаю! — Он посмотрел на меня так, словно я спросил, сколько младенцев у него родилось. — Ни одного?

— Трое, — сказал я. — И один в позапрошлом году.

Часть солдат попытались зайти с фланга, огибая место схватки. Я вытащил из-за спины лук и выпустил стрелу.

— Нам конец, — Хоббз с трудом бежал по склону, обходя копателей. К его чести, он добавил: — Сир.

Моя стрела попала солдату в ногу чуть выше колена. На вид он был немолодой человек, один из тех, кто не знает, когда нужно удалиться на покой. Он качнулся вперед, упал и покатился по склону. Хотелось бы знать, остановится он или так и будет катиться до самого Логова.

— Есть причина, почему за два года четыре человека погибли под лавинами, — сказал я.

— Беспечность? — предположил Макин. Один из наиболее ловких солдат Стрелы сумел невредимым прорваться сквозь побоище. Макин быстро отразил удар и тут же уложил его. Солдат, вынырнувший вслед за сраженным, получил стрелу в адамово яблоко.

Скрежет металла о камень. Копавшие нашли край пещеры. Теперь в дыру могла войти телега, и было уже невозможно еще больше расширить лаз.

Когда земля покрыта снегом, она кажется плоской. Все впадины и выпуклости исчезают, превращаются в белый лист бумаги, на котором можно писать пером. И на этот лист можно записать все, что родится в твоем воображении, так как глаза не видят на белизне ничего.

— Ну и? — спросил Макин. Солдаты приближались. Его, казалось, раздражало то, что я погрузился в мечтания.

— Тебе нужно научиться видеть оттенки, — сказал я.

— Оттенки?

Я пожал плечами. У меня было время в запасе: минута воспользоваться пещерой еще не пришла.

— Раньше я думал, будто сила молодости заключается в том, что она видит только черную и белую краски, — сказал я. В этот момент я заметил, как дозорный — его я знал — упал с торчавшим из спины красным острием меча, его руки мертвой хваткой держали горло того, кто его убил.

— Оттенки? — еще раз спросил Макин.

— Мы никогда не смотрим вверх, Макин. Мы никогда не поднимаем голову и не смотрим вверх. Мы живем в таком огромном мире. Мы ползаем по его поверхности и заботимся только о том, что лежит перед нами.

— Оттенки? — Макин упрямо твердил свое. Его сочные губы умели складываться в тысячу улыбок. Улыбок, завоевывавших сердца. Улыбок, вызывавших смех у тех, кто не хотел смеяться. Сейчас на нем была улыбка упрямства.

Я потряс руками, чтобы они ожили. Солдаты обходили нас кольцом, достаточно скоро мне придется взяться за меч.

— Да, оттенки, — сказал я Макину. Когда ты смотришь вокруг, ты видишь только белый цвет, но проходит время, и ты начинаешь в белом видеть множество оттенков. Крестьяне Гаттинга рассказали мне об этом, хоть и своими словами. Существует много видов снега, много оттенков, и даже в одном оттенке можно найти несколько полутонов. Снег лежит слоями: сверху — снежная пудра, под ней — зернистые слои. Есть сила, и есть опасность. Когда я ударил брата Джемта ножом в шею, я нечто упредил, — сказал я. — Брат Макин, ты понимаешь значение слова «упредил»?

У Макина была тысяча улыбок и один хмурый взгляд. Он одарил меня хмурым взглядом.

— Я убил его без причины, но еще и потому, что это было лишь делом времени, кто кого. Он в любой момент мог ночью перерезать мне горло. И вовсе не за то, что я порезал ему руку.

— А что должен был делать кровавый Джемт с… — Ударом меча он свалил с ног солдата, вырвавшегося вперед, а я стрелой уложил заходившего с нашего правого фланга.

— За два года было всего четыре смерти, а не сорок, потому что жители Высокогорья упредили лавины, — сказал я. — Они сами спровоцировали их сход.

— Что?

— Они наблюдают за снегом. Видят оттенки. Видят то, что внизу, и то, что наверху, а не просто ровную поверхность. Они копают и проверяют. И таким образом они упреждают. — Я помахал луком над головой, и пурпурная лента забилась на ветру. — В пещеру. Все! Быстро!

Когда склоны жителям Высокогорья кажутся опасными, они по хребтам, перевалам и кряжам взбираются еще выше, прихватив с собой солому, камни, миску из огнеупорной глины для разжигания древесного угля — его часто берут из обжиговых печей в лесах Анкрата — глазурованный горшок и овечий мочевой пузырь. На вершине, где снег самый ненадежный, они вырывают яму в снегу, кладут солому, сверху ставят миску и укладывают камни таким образом, чтобы горшок был над миской. Они наполняют горшок снегом, надувают пузырь и туго завязывают его лесой из кишок животного. Затем они поджигают угли и ждут.

Дозорные начали нырять в пещеру. Я думал, они, как только я отдам приказ бросить лопаты, начнут тесниться у входа. Я не был уверен, что там всем хватит места, максимум — сотне человек. Все вместились.

Многое в жизни всего лишь дело времени.

Я занял позицию у входа, готовый скрестить меч с любым солдатом Стрелы, который отважится сунуться в пещеру. Мой расчет времени был неверным. Просто и честно. Значимые для Коддина слова я должен был сказать ему несколько дней назад, или даже месяцев. В какой-то момент мое ощущение времени сбилось. Уставшие люди умирают легко, словно они сами с удовольствием стремятся к вечности. Ноги у меня дрожали, но руки сохраняли крепость. Я держал меч обеими руками и острием поразил в глаз первого показавшегося в проеме пещеры солдата. Макин встал рядом со мной, готовый сражаться. За спиной врага я видел бесконечность. Дикие бескрайние горы. Над ними серп луны на дневном небосклоне, белый, как кости под истлевшей плотью. До моего слуха донеслась едва уловимая музыка меча, когда я скрестил клинок, и он чуть ли не наполовину рассек шею противника. Мой меч стал легче, завибрировал в такт песне, будто сталь была живой и в ней запульсировала кровь.

«Сника-снэк, сника-снэк».

И люди падали, разрубленные на куски. Солнце алыми бликами растекалось по стали меча моего дяди, словно писало послание принцу Стрелы.

— Простите! — крикнул я Макину и всем остальным, кто был у меня за спиной.

Расчет времени.

Мы были чуть впереди. Жители Гаттинга должны были разжечь угли в мисках, как только мы покинули узкую долину и начали взбираться по склону горы. Я полагал, что мы доберемся до пещеры секунда в секунду. Что мы откопаем вход и заровняем склон огнем из луков. Я просчитался. Ошибся на каких-нибудь несколько минут, но этого может оказаться достаточно, чтобы враг заполнил пещеру нашими трупами.

Макин выругался и отступил, уворачиваясь от меча противника.

Я едва не крикнул «прости» еще раз, но горы — отличное место для смерти. Если ты собрался умирать, позаботься, чтобы вокруг тебя был красивый вид.

Не считая минут, я дрался, охваченный восторженной яростью, пока от сильного возбуждения левая изуродованная сторона лица не начала гореть, и даже ветер не мог меня остудить. Схватка постепенно выравнивала тайный счет. Утраченное время возвращалось звоном клинков. Первозданная дикость клокотала во мне, и я вспомнил раскаленного добела Ферракайнда; все человеческое в нем было принесено в жертву инфернальному огню.

Блок, поворот клинка, шаг в сторону; звон и скрежет моего меча, рассекающего противника. Когда тяжелый клинок опустился на голову солдата, потерявшего шлем во время долгого подъема по склону, рана была ужасной. Страшнее тех, что можно увидеть на скотобойне. От поворота клинка мозг, осколки черепа и волосы разлетелись влажной дугой алого, белого и серого. Части рассеченного лица на секунду зависли в воздухе. Глаз посмотрел на меня обвиняюще и начал медленно вытекать, в следующее мгновение тело рухнуло, забрызгав следовавшего за ним солдата, который споткнулся об упавшего товарища.

Огонь окутал меня, по крайней мере, так мне казалось; неистовый, обжигающий жар исходил из ожога, оставленного Гогом на моем лице.

Острие меча промелькнуло у моего лба, смерть холодком пробежала по переносице, спасло то, что я вовремя отпрянул. Я сделал выпад, выбросив вперед обе руки, держа меч плашмя, кончик меча упирался в железную пластину на тыльной стороне моей кожаной перчатки. Сталь Зодчих рассекла лицо солдата по горизонтали между носом и верхней губой. Острие застряло в кости, и, падая, солдат угрожал утащить меч за собой, но я крепко держал рукоять, позволяя мечу правильно вывернуться, поймал прямой выпад и увел его под углом выше моего плеча. Этого я столкнул вниз по склону и огласил горы победным криком, выдохнув в воздух жар, как из раскаленной печи. Если бы у меня было время посмотреть вниз, я бы не удивился, увидев, что снег осел под исходившим от меня жаром. Большая часть меня, а может быть, весь целиком я хотел отступить от плана и отдаться схватке, хотел раствориться в этом безумии, ринуться в гущу врагов и окрасить белые склоны их красной кровью, невзирая на цену, которую мне, возможно, придется за это заплатить. Но любое отступление давалось с огромным трудом. И поэтому я сделал шаг назад, и ярость угасла во мне, так же мгновенно, как и вспыхнула. У меня есть план, и я стану следовать ему даже тогда, когда надежда будет окончательно потеряна. А следование плану требует ясности мыслей.

Солдаты напирали. Я начал чувствовать такую же усталость в руках, как и в ногах. Нам нужно было всего несколько минут, но иногда ты не получаешь того, что хочешь, или того, что тебе нужно. Глаза с жадностью хватали развернувшийся передо мной вид. Время умирать. В прошлый раз меня спас конь. Нет, благородный конь не вынес меня на своей спине, испуганное животное просто лягнуло меня. Это было неожиданно. Возможно, Кориона это удивило в еще большей степени. Но быть спасенным мочевым пузырем несчастной овцы… это нечто из ряда вон. Это превосходит все.

Высоко над нами медленно разгорались костры, растапливая снег в горшках, нагревая надутые пузыри, плавающие в воде, над которой поднимался пар. Процесс дает жителям Высокогорья время отступить в безопасное место. Горшки требуется расставлять в самых опасных местах. Как можно выше, ради собственной безопасности, но ровно настолько высоко, чтобы получить желаемый результат.

Горячего воздуха становится все больше. Пузыри еще больше раздуваются. До той степени, до которой человек надуть их не в состоянии. Это всего лишь дело времени. И правильного расчета. Вода начинает кипеть. Давление нарастает. И взрыв!

Жители Высокогорья играют на волынке, у которой вместо кожаного мешка — мочевой пузырь. Такие волынки хрипели и визжали на моей свадьбе, они похожи на волынки жителей севера, хотя менее сложные и с более пронзительным звуком. Не стоит думать, что взрыв овечьего пузыря будет громким. Звук такой, будто каждый визг и вой, которые волынка может издать за свою долгую и незадачливую жизнь, собраны воедино на краткий миг. Такой звук способен пробудить мертвого. Но этот был рассчитан на то, чтобы принести смерть.

Одна из шести овец, которые пожертвовали шесть мочевых пузырей для шести горшков, вызывающих сход лавин, под которыми жители Гаттинга разожгли огонь, должно быть, страдала недержанием, так как ее мочевой пузырь взорвался на несколько минут раньше, чем ожидалось.

Сход лавины ты вначале чувствуешь и только потом слышишь. Нарастает странное напряжение. Оно давит на барабанные перепонки. Я заметил, что даже солдаты, готовые изрубить меня на куски, почувствовали на себе это напряжение. Затем следует гул. Вначале слабый, но он непрерывно нарастает. И наконец, перед самым срывом лавины, слышится шипящий свист.

Мой расчет сработал в самый нужный момент. Я бросился вглубь пещеры. Прежде, чем солдаты Стрелы последовали за мной, мир сделался белым. И они исчезли.

36

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

В пещере было темно и тихо, хотя в ней сгрудилась сотня человек.

Гул лавины стих. Падая, я ударился задницей о немилосердный камень, и мое проклятье стало первым звуком, нарушившим тишину.

— Дьявольское дерьмо! — Я позаимствовал это ругательство у брата Элбана и считал своим долгом время от времени его использовать, поскольку больше никто им не пользовался.

В пещере продолжала стоять тишина, будто при входе тролли отрывали голову каждому дозорному.

— В глубине пещеры есть фонари и фитиль, — громко сказал я.

Послышалась возня.

Завозились активнее, скрежет кремня по железу, и тусклый свет выхватил в темноте с десяток лиц.

Я посмотрел на серебряные часы на руке — впервые за, казалось, целую вечность. Четверть первого. Секундная стрелка пошла по второму кругу.

— Моя лопата открыла вход в пещеру, — сказал я, пригибая голову, чтобы не удариться о низкий свод. — Возьмите теперь свои и выкапывайте нас отсюда.

— Надо сделать перекличку, — выступил вперед Хоббз. Загорелось еще несколько фонарей, и стена снега засверкала у него за спиной.

— Можно, — согласился я, понимая, что это не праздный интерес. Он потерял друзей, тех, кому оказывал поддержку, сыновей друзей, и он хотел знать, кто остался в живых из Дозора — его Дозора. — Можно, но не снег убивает людей при сходе лавины, — продолжал я, — солдаты снаружи не погибли.

Я привлек их внимание.

— Убивает удушье. Солдаты задыхаются под снегом. Мы тоже можем задохнуться, так как воздуха в пещере мало. И пока я вам все это объясняю, я потребляю воздух, которого и так мало. Пока вы меня слушаете, вы вдыхаете полезный воздух и выдыхаете непригодный. Каждый фонарь, который освещает пещеру и позволяет вам меня видеть, пожирает драгоценный воздух. — Молчаливая благодарность наставнику Лундисту и его урокам алхимии, я могу не пережить день своей свадьбы, но у меня нет желания покинуть этот мир, погаснув, как свеча под стеклянным колпаком.

Дозорные меня поняли. Трое, которые не бросили в темноте лопаты, поспешили разгребать снег, остальные кинулись искать свои. Вскоре все лопаты были пущены в ход. Конечно, можно было им просто приказать копать, но лучше, если они будут знать причину спешки и не подумают, что я не скорблю с Хоббзом о погибших.

Я заметил капитана Кеппена, привалившегося к большому камню и державшегося за бок. Макин сидел у дальней стены пещеры, опершись об нее спиной и подтянув колени к себе.

— А мы пока осмотрим раненых, — сказал я Хоббзу и похлопал его по плечу. Королям полагается делать такие жесты.

Я пробрался к Макину, переступая и обходя тела дозорных, лежавших на полу. Трудно было сказать, ранены они или просто выдохлись до предела. Я соскользнул спиной по стене, покрытой тонким слоем льда, и опустился рядом с Макином. Он смотрел, как дозорные откапывали вход в пещеру, и старался дышать медленно и неглубоко. От него исходил густой запах пота и гвоздики.

Удивительный путь я проделал, чтобы в конце оказаться закупоренным в пещере, похороненным заживо на одной из горных вершин. Из Высокого Замка — на дороги, с дорог — на трон Ренара, долгие, больше года, странствия по империи, пока наконец Высокогорье вновь не призвало меня. И здесь, в Высокогорье, нахожу вознаграждение, приносящее меньше удовлетворения, чем охота, — становлюсь взрослым мужчиной, восседающим на троне, который ломает голову над мирскими заботами: как избежать чумы и голода, набирать рекрутов и обучить их; наращивает хозяйство, как воин наращивает стальные мышцы рутинными тренировками. И все ради чего? Чтобы предсказанный гадалками император растоптал все это своими сапогами по дороге к Золотым Воротам?

Я закрыл глаза и прислушался к своим болям, впервые давшими о себе знать за сегодняшний день бракосочетания с Мианой. Тяжесть пережитого за день навалилась, выдавливая из меня слова.

— Люди погибли на этом склоне только потому, что я долго разговаривал с Коддином, — сказал я. — Люди Ренара и Анкрата.

— Да, — Макин поднял голову.

— Ну вот, и мы умираем в пещере, как Коддин. Хочешь облегчить душу, сэр Макин? Или нам нужны еще более критические обстоятельства и еще меньше времени?

— Нет, — Макин посмотрел на меня. Лицо скрывала тень, свет фонаря освещал только скулы и кончик носа. — Йорг, эти люди сделали выбор служить тебе. Они бы в любом случае погибли.

— Почему ты служишь мне? Какова твоя причина? — спросил я.

Я не столько видел, сколько слышал, как он облизнул губу, прежде чем ответить.

— В мире, Йорг, нет однозначных ответов. У каждого вопроса так много сторон и нюансов. Слишком много. Все завязано в узел. Но ты упрощаешь вопросы, и тогда можно найти хоть какие-то объяснения. Но большинство людей не такие, как ты. Возможно, я бы и смог найти способ вернуть тебя твоему отцу до того, как ты вернулся к нему сам. Но я хотел увидеть, как ты сделаешь обещанное. Я хотел убедиться, действительно ли ты сумеешь выиграть.

— Это казалось так просто — ненавидеть графа Ренара, — сказал я.

— Ты был… — Макин улыбнулся, — помешан на этом.

— Я был слишком юн. Я с трудом узнаю себя в том мальчишке.

— Ты не сильно от него отличаешься, — сказал Макин.

Снег над входом в пещеру стал более прозрачным, через образовавшееся маленькое отверстие в темноту проник дневной свет.

— Я был поглощен самим собой, своими желаниями. Остальное для меня просто не существовало. Ни моя собственная жизнь, ни жизнь других людей для меня ничего не значили. Все это казалось ценой, которую я должен был заплатить. Все это стоило того, чтобы сделать ставку на ничтожные шансы и выиграть.

Макин хмыкнул.

— Существует одно место, которое посещает каждый на своем пути от ребенка к мужчине. Ты просто перенял образ жизни местных.

Я потянулся к сумке на бедре и скользнул пальцами по шкатулке.

— Мне есть о чем… сожалеть.

— Мы все о чем-нибудь сожалеем, — Макин, не отрывая глаз, следил за копавшими дозорными. Поток света, проникавший в пещеру, делался все шире.

— Мне жаль, что в Геллете… Мой отец счел бы меня слабым. Но сейчас… я бы нашел иной способ.

— Иного способа не было, — покачал головой Макин. — Даже тот, что ты избрал, был невозможен.

— Расскажи мне о своем ребенке, — попросил я. — Это была девочка?

— Церис, — Макин с нежностью произнес имя, моргая, — дневной свет пробрался вглубь пещеры. — Сейчас она была бы старше тебя, Йорг. Ей было три, когда ее убили.

Уже было видно небо, голубой круг к востоку от снежных облаков.

— Я следую за тобой, потому что я устал от войны, — сказал Макин. — Хочу увидеть, когда она завершится. Хочу увидеть одну империю, а не ее осколки. Один закон для всех. Не важно, как и кто, главное — объединение и прекращение этого безумия.

— Вот оно что, настоящая преданность! — Я оттолкнулся от стены, встал и потянулся. — Разве принц Стрелы не станет самым лучшим императором? — Я направился к выходу.

— Не думаю, что он сможет победить, — сказал Макин и последовал за мной.

Очень давно, в дни мира и покоя, брат Грумлоу занимался резьбой по дереву, работал с пилой и стамеской. Когда приходят суровые времена, у плотника расширяются возможности попасть в неприятные обстоятельства. Грумлоу взял в руки нож и научился резать людей вместо дерева. Мой мастер ножа телосложения хрупкого, на вид тихий и мягкий, с округлым подбородком и грустными глазами. И весь он какой-то поникший, как его усы. Но вместе с тем у него быстрые руки, и он не боится острых лезвий. Попробуйте схватиться с ним, и он сумеет ножом вырезать о себе иное мнение.

37

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

Сто двенадцать человек выбрались из пещеры на поверхность склона чуть ниже перевала Голубой Луны. Я позволил начальнику Дозора произвести перекличку, когда все выстроились на рыхлом снегу. Было удивительно, что снег лавины, волной скатившейся с вершины по склону, молоком залившей вход в пещеру, мог удерживать мой вес и не давал моим ногам, когда я делал шаг, проваливаться больше, чем на пару дюймов. Я слушал имена и отклики на них, а чаще молчание вместо отклика.

Свежий снег поблескивал вокруг, идеально гладкий, ни капли крови, ни следа кровавого боя, который шел здесь всего несколько минут назад. И пока Хоббз вел перекличку, тысячи солдат под снежным покровом умирали от удушья, невидимые, обездвиженные.

Иногда я чувствую необходимость спровоцировать сход лавины внутри себя. Открыть чистую страницу — поверх прошлого. Tabula rasa. Хотелось знать, очистит ли эта лавина грифельную доску для меня. И в этот момент я увидел под белым покровом снега у себя под ногами темное пятно. Мертвый ребенок был чуть припорошен снегом. Даже мощь гор не могла стереть пятна с моего прошлого.

Пока Хоббз делал свою работу, я взял в руки медную шкатулку. Человек состоит из воспоминаний. Это все, что мы есть. Выхваченные из потока жизни моменты, запахи, сюжеты, разыгрываемые снова и снова на маленькой сцене перед нами. Мы — воспоминания, нанизанные на нить сюжета, истории, которые мы рассказываем самим себе о нас же самих, переходя из прошлого в будущее. То, что было в шкатулке, было моим. Было мной.

— Ну и что дальше? — тяжело ступая, подошел Макин.

Внизу у кромки лавины я видел движение, крошечные точки, остатки преследовавших нас солдат Стрелы возвращались, чтобы соединиться с основными силами.

— Наверх, — сказал я.

— Наверх? — Удивление Макина выразили его брови. Никто не умел изображать удивление, как он.

Неправильно умирать на полпути.

— Это не сложно. — Я пошел по склону, беря чуть влево от вершины, где перевал Голубой Луны прочертил глубокий след через склон горы Ботранг.

Хоббз увидел, что я иду по склону наверх.

— Наверх? — удивился он. — Но перевал всегда закрыт… — Он огляделся. — О! — И махнул рукой дозорным следовать за ним.

Я все еще держал шкатулку в руке: одновременно горячую и холодную, гладкую и выступающую острыми краями рисунка. Неправильно умирать, так и не узнав, кем я был.

Сейчас ребенок шел рядом, босыми ногами по снегу, его не пугал даже свет дня.

Ногтем большого пальца я открыл шкатулку.

Деревья, надгробия, цветы и она.

— Кто тебя нашел после того, как я тебя ударил? — спрашиваю я Катрин. — Кто был рядом с тобой, когда ты пришла в себя?

Она хмурится. Пальцы касаются того места на голове, куда пришелся удар.

— Монах Глен. — Впервые она смотрит на меня прежними глазами — зелеными, чистыми, проницательными. — О.

Я ухожу.

Я покидаю Реннатский лес и направляюсь к городу Крату. Высокий Замок возвышается прямо за ним. День тихий и безветренный, и дым из труб поднимается вверх, закрывая замок частоколом. Вероятно, чтобы спасти от меня.

Оказавшись в поле, я вижу, как Нижний Город стелется к реке Сейн и ее пристаням, дальше по возвышенности вверх взбирается Старый Город, его обгоняет Верхний Город. Римская дорога пересекает мою тропинку, и я иду по ней к Нижнему Городу, который открыт миру, потому что у него нет стен с воротами. У меня есть шляпа, спрятанная под туникой, бесформенная, из выцветшей ткани в клетку, какие носят головорезы на пристанях. Я прячу под нее волосы и надвигаю низко на лоб. В Нижнем Городе на меня никто не обратит внимания. Те, кто знает меня в лицо, туда не ходят. Я иду через Банлье — ветхие хижины, отвалы пустой породы — фурункул на заднице города. Здесь даже весна не способна заставить улицы зацвести. Дети роются в кучах грязи, оставленной бедным людом. Они бегут за мной толпой. Девочки лет десяти и младше отвлекают мое внимание большими глазами и яркими губами, в то время как худосочные мальчишки тянут из моего мешка все, что можно утянуть. Я показал им кинжал, и они испарились. Оррин Стрелы, должно быть, дал бы им хлеб. Он, должно быть, принял бы решение преобразить это место. А я просто иду по улицам. Потом я соскребу грязь с подошв.

Там, где Банлье вливается в Нижний Город, самого низкого пошиба таверны густо теснятся на узких улочках. Я прохожу мимо «Падшего ангела», где замыслил конец Геллета, где впервые решил отплатить за поражение. Сейчас я знаю это еще лучше: за поражение всегда платят.

Я выбираю другую пивнушку — «Красный дракон». Громкое название для темной вонючей забегаловки.

— Горькое пиво, — делаю заказ.

Хозяин берет мою монету и наполняет высокую кружку прямо из бочонка.

Если даже он и думает, что я слишком юн, чтобы пить горькое пиво в компании видавших виды мужчин с красными глазами, то ничего не говорит.

Выбираю стол, где стена прикрывает мне спину, и смотрю в окно. Пиво горькое, как и мое настроение.

Я пью пиво маленькими глотками и жду, когда сгустятся сумерки.

Я думаю о Катрин. Я составляю список.

Она сказала, что я дьявол, что она ненавидит меня.

Она расположена сердцем к принцу Стрелы.

Она пыталась убить меня.

Она вытравила ребенка, потому что думала, что он мой.

Ее лишил девственности другой мужчина.

Я снова и снова повторяю этот список, пока солнце медленно клонится к горизонту, пока заходят и выходят пьяные, проститутки, собаки, чернорабочие, а я все повторяю и повторяю свой список.

Любовь не список.

Темно, моя кружка уже несколько часов стоит пустой. Я выхожу на улицу. То там, то тут висят фонари, слишком высоко для воров, и бросают скупой свет, стараясь дотянуться до земли.

Несмотря на мое ожидание, несмотря на мою решимость, я все еще колеблюсь. Могу ли я идти тропинками детства, не осквернив их? Взошли звезды — густой россыпью вокруг Полярной звезды, небесного центра. Часть меня не хочет возвращаться в Высокий Замок. Я отбрасываю эту часть.

По Новому мосту я перехожу реку и нахожу укромное место, откуда могу наблюдать за Высокой Стеной. Названия городу Крату и составляющим его частям были даны с таким же недостатком воображения, с каким Зодчие возводили замок. Ящикообразный утилитаризм замка отразился и в названии города. Если бы у меня была власть строить на века, если бы я знал, что воплощенное мною в камне будет стоять тысячу лет, я бы вложил в свое строение добрую долю красоты.

Высокая Стена действительно высокая, но она плохо освещена. К западу от Тройных ворот нарушена кладка, когда-то в этом месте под прямым углом отходила вторая стена, впоследствии разрушенная. В детстве я часто лазил здесь. Сейчас мне это кажется легким делом. Если раньше требовались усилия, чтобы схватиться рукой за следующую опору, то сейчас я могу пропустить сразу несколько таких опор. Мои руки хорошо знают поверхность стены. Мне не нужно видеть ее. Я все помню на ощупь. Я успеваю подняться на стену прежде, чем караульный закончит обход. Ее дальняя сторона увита плющом. Я бы запретил плющу виться по стенам моего замка — он превращает спуск в плевое дело.

Юный Сим воображал себя ассасином и неустанно тренировался. Это было его любимым развлечением — короткий нож, для маскировки опавшие сухие листья, подсыпанные в пудру или подмешанные в краску, и время от времени он использовал струну своих гуслей как гарроту. Из всех моих братьев именно юный Сим был коварно опасным. В прямом поединке я бы его наверняка сразил мечом. Но стоило только потерять парня из виду, в следующее мгновение его нельзя было обнаружить. Он являлся, когда сам считал нужным. И в тот момент, когда ты забывал, что нанес ему обиду, он тебя находил. Сим готовил себя к долгой игре и поделился со мной малой долей своих знаний.

Для маскировки, говорил он, мало просто сменить одежду и искусно нанести грим. Суть маскировки лежит в изменении походки и движений. Разумеется, переодеться, приклеить себе фальшивый подбородок из замазки, нарисовать шрамы — все это только на руку в определенных обстоятельствах, но первое, что надо сделать, учил Сим, — изменить свою походку. Двигайся с уверенностью, верь, что ты имеешь полное право находиться там, где ты находишься. Иди целенаправленно. И тогда даже такая безделица, как шляпа, может полностью изменить твой облик.

Я уверенно шагаю по улицам Старого Города прямиком к Восточным воротам, через которые в Высокий Замок завозят провиант. Десяток солдат, высокие, крепкие, — патруль моего отца — идут мне навстречу по улице Вязов. Мельком смотрят в мою сторону, и только.

Три факела горят над Восточными воротами. Их называют воротами, но это всего лишь большая дверь, пять ярдов высотой и три шириной, из черного дуба с железными полосами, в центре — дверь размерами поменьше, предназначенная для обычных людей, а не для великанов. Рыцарь в лагах охраняет вход. Если бы он хотел действительно что-то увидеть, ему следовало бы держаться в тени.

Я поворачиваю в сторону и подхожу к основанию стены замка, недалеко от угла квадратной сторожевой башни. Человек, который хочет спасти себя от ножа ассасина, концентрирует внимание на своей защите. Ты не можешь остановить неизвестного врага-одиночку, когда он пересекает границу твоих владений. Ты не можешь остановить его при входе в город. Если он недостаточно опытен, тебе может повезти, и ты обнаружишь его у стен замка, когда он попытается найти способ проникнуть внутрь. Твоя сторожевая башня, если она надежна и хорошо охраняется, может задержать его. Но неразумно полагаться на это. Защищаясь от ассасина, не следует средства защиты рассредоточивать по всей территории своих владений, сконцентрируй их вокруг себя. Десять добрых молодцев у твоей спальни защитят тебя лучше, чем тысяча, разбросанная по всему королевству. Сторожевая башня моего отца надежная и хорошо охраняется, но к семи годам я знал замок снаружи лучше, чем изнутри. В тусклом свете луны я взбираюсь по стене Высокого Замка еще раз. Пальцы ощущают выбоины и шероховатость камней Зодчих, пальцы ног сквозь кожу сапог находят знакомые углубления, стена царапает щеку, когда я к ней прижимаюсь. Я вижу свои костяшки пальцев, белые в свете звезд, когда добираюсь до угла Высокого Замка и поднимаюсь выше.

Я замираю под зубцами стены. Стражник останавливается, наклоняется и смотрит на горящий вдалеке огонь. Зубцы — новое дополнение, отесанные камни поверх камней Зодчих. У Зодчих было оружие, для которого замок с его зубцами — смехотворное препятствие. Я не знаю, для какой цели возводился Зодчими Высокий Замок, но в то время он не был замком. В самых глубоких казематах под толстым слоем грязи древняя табличка гласит: «Ночная парковка запрещена». Даже если по отдельности слова Зодчих имели смысл, соединенные вместе, они его теряли.

Стражник идет дальше. Я продолжаю взбираться, перелезаю через стену, спускаюсь на деревянный настил. В темном углу внутреннего двора я снимаю свою клетчатую шляпу и прячу ее в заплечный мешок. Вытаскиваю сине-красную тунику — цвета Анкрата. Портниха Логова по имени Мейбл сшила ее для меня, такие носят слуги моего отца. В тунике, со спрятанными под капюшон волосами, я вхожу в дверь Печатников. Прохожу мимо придворного рыцаря, совершающего свой обход. Сэр Эйкен, если я не ошибаюсь. Я держу голову высоко поднятой, и он не обращает на меня внимания. Человек с опущенной головой, пытающийся спрятать лицо, сразу вызывает подозрение.

От двери Печатников сначала налево, затем направо, потом по небольшому коридору до часовни. Дверь часовни никогда не закрывается. Я заглядываю внутрь. Горят только две свечи, вернее, догорают, света они почти не дают. В часовне никого. Я следую дальше.

Комната монаха Глена рядом с часовней. Дверь на защелке, но у меня с собой стальная полоска, достаточно тонкая и гибкая, чтобы всунуть ее между дверью и косяком, и достаточно крепкая, чтобы поднять защелку.

В комнате монаха Глена очень темно, но в ней есть окно, выходящее во внутренний двор, где Макин обучал дворян искусству боя. Окно пропускает внутрь тусклый свет ночи, я позволяю глазам привыкнуть к темноте комнаты. Пахнет сыром, который слишком долго лежал на солнце. Я стою и вслушиваюсь в храп монаха, мои глаза ищут его в темноте. Он лежит в кровати толстой гусеницей. В комнате почти ничего не видно, только крест на стене, но без Спасителя, словно Он взял перерыв вместо того, чтобы заниматься своим извечным делом — охранять и спасать. Я делаю шаг. Я помню, как монах Глен вбуравливал пальцы в мою плоть, извлекая из нее колючки терновника. Как он охотился за ними. Какое находил в этом удовольствие, когда Инч, его помощник, держал меня. Я вытаскиваю кинжал из ножен.

Я приседаю у его кровати, моя голова на уровне его головы, храп такой громкий, что кажется: он его разбудит. Я не вижу лица, но я его помню. Оно плоское, я бы сказал, слишком тупое для глубоких эмоций, но отлично подходящее для презрительной усмешки. Во время службы отец Гомст вещал с кафедры, а монах Глен наблюдал, сидя на стуле у двери часовни: волосы вокруг давно не бритой тонзуры похожи на влажную солому, глаза слишком маленькие на фоне широкого лба.

Мне следует перерезать ему горло и тихо уйти. Иначе выйдет много шума.

«Ты овладел Катрин. Изнасиловал ее, а потом сказал, что это сделал я. Ты обрюхатил ее и заставил так меня ненавидеть, что она вытравила ребенка. Ненавидеть до такой степени, что она готова была вонзить в меня нож».

Удар Катрин предназначался монаху Глену, а не мне.

Мои глаза привыкают к темноте и начинают различать темные силуэты предметов. Я отрываю узкую полоску от края простыни. Тихий шорох на фоне храпа монаха Глена, но он ворочается и что-то бурчит. Отрываю вторую, третью, четвертую. Завязываю в узел последнюю, и получается тугой мячик. У кровати стоит маленький столик, на нем свеча. Я отодвигаю столик подальше, чтобы он не упал и не наделал шума. Я вслушиваюсь в храп и улавливаю его ритм. Когда он делает вдох, засовываю ему в рот тряпичный мячик. Еще одну ленточку обматываю вокруг его головы и крепко держу. Монаха Глена не так легко разбудить, но он на удивление сильный. Я вытаскиваю из-под него остатки простыни и бью локтем в солнечное сплетение. Он сипит через кляп. Я вижу, как заблестели его глаза. Он подтягивает колени к голове, и я связываю их третьей полоской от простыни. Четвертая — для его запястий. Мне приходится ударить его в кадык прежде, чем я успеваю обездвижить монаха.

Я теряю вкус к своей работе до того, как он полностью связан. Он уродливый голый человек, хныкающий в темноте. И все, чего я хочу, — уйти отсюда. Я беру кинжал с отодвинутого столика.

— У меня кое-что есть для тебя, — говорю я. — Что доставили не по назначению.

Я вонзаю клинок ему в мошонку. И оставляю его там. Не хочу вытаскивать. Если вытащу, он очень быстро умрет от потери крови. Я думаю, он должен умирать долго и мучительно.

У меня с собой есть еще один кинжал.

Я почти у двери, монах Глен хрипит с присвистом у меня за спиной. Глухой стук, он упал с кровати, но меня останавливает не это.

Появляется Сейджес. Он, не переступая порога, стоит за ящиком. Изнутри него идет свет, не яркий, он не освещает даже пол у его ног, но достаточный, чтобы видеть татуировки, покрывающие все тело. Его глаза и рот — темные дыры в свечении.

— Вижу, ты сохранил привычку убивать священнослужителей. Ты по списку работаешь? Первым был епископ, теперь вот монах. Кто следующий? Мальчик, прислуживающий в алтаре?

— Ты язычник, — говорю я. — Ты должен одобрять меня. Кроме того, его грехи взывали к возмездию.

— О… — Улыбка выглядит полумесяцем на фоне свечения. — А твои грехи, Йорг, к чему взывают?

У меня нет ответа. Сейджес только шире улыбается.

— Ну, и что за грехи были у монаха Глена? Я хочу спросить, но ты, кажется, заткнул ему рот кляпом. Надеюсь, видения, которые я посылал юной Катрин, не стали поводом для неприятностей? Женщины такие сложные существа, не так ли?

— Видения? — говорю я. Мои руки ищут в мешке второй кинжал.

— Ей чудилось, что она носит во чреве ребенка, — говорит Сейджес. — Каким-то образом удалось даже заморочить ее тело. Кажется, это называется ложной беременностью. — Татуировки на его лице двигаются, слова пульсируют. — Такие сложные существа эти женщины.

— Был ребенок. Она его вытравила. — Во рту у меня пересохло.

— Была кровь и сгустки. Отрава сараемских ведьм вызывает такое. Но ребенка не было. Сомневаюсь теперь, что он когда-нибудь сможет появиться. Отрава старых ведьм выедает внутренности. Чрево становится пустым.

Я достаю кинжал и направляюсь к нему. Я пытаюсь бежать, но я будто иду по глубокому снегу.

— Глупый мальчишка. Ты думаешь, я действительно здесь? — Сейджес не сделал ни движения, чтобы убежать.

Я пытаюсь ударить его, но тело двигается с трудом, не слушается меня.

Клац.

Рука Макина на шкатулке. Шкатулка закрыта.

Мне холодно, я задыхаюсь, руки не сжимают шею Сейджеса, а крепко сцеплены между собой. Его нет. Это воспоминания. И я в горах. Мы все еще бежим.

— Какого черта ты делаешь? — Макин тяжело дышит.

Я огляделся вокруг: стою по пояс в снегу, каменные утесы стеной окружают меня, дозорные следуют за мной… отстали на сотню ярдов.

— Не надо ее открывать. Ни сейчас, ни когда-нибудь потом. Не сейчас — это точно! — крикнул Макин. Он отрыгнул и шумно вдохнул. Вероятно, он напряженно бежал, догоняя меня. Я забрал у него шкатулку и спрятал в карман.

Редкий случай, когда зимой перевал Голубой Луны открыт. Очень редкий. Но хорошая лавина очистила его, и есть несколько дней в запасе, пока снег не завалил снова, чтобы пройти вдоль горы Ботранг, а затем через несколько небольших перевалов, идущих вдоль хребта Маттеракса. Таким образом можно окончательно покинуть горы, и тогда — путешествуй по всей империи.

— Беги.

Шепот в ухо. Знакомый голос.

— Беги.

— Сейджес? — спросил я, голос слишком тихий, чтобы это был Макин.

— Беги.

Ужас мурашками пополз по спине. Я содрогнулся.

— Не волнуйся, язычник, я побегу.

38

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

— Мы что, к Аларику идем? — спросил Макин.

Я шел. Перевал Голубой Луны снегом и льдом обступал нас с обеих сторон, черные скалы проглядывали только там, где ветер сдул снег.

— Думаю, зимой дорога в Дейнло будет нелегкой. Но она приглашала тебя навестить их зимой. Его дочь. Элла. Кажется, так ее зовут?

— Элин, — поправил я.

— Твой дед мог бы предложить тебе убежище, — сказал Макин.

Он знал, что мы проиграем. Мертвецы лежат у нас за спиной под камнями и снегом, но это не меняло сути дела.

Я продолжал идти. Снег под ногами после схода лавины был твердым и поскрипывал.

— Там хорошо? На Лошадином Берегу? По крайней мере, тепло. — Макин обхватил себя руками.

Через перевал идет тропинка, которая раздваивается, как жало змеи. Лавина полностью открыла развилку и обе тропинки, ведущие от нее. Я позаботился, чтобы жители Высокогорья правильно расставили свои миски и горшки.

— Что? — спросил Макин. — Ты сказал, наверх.

Я повернул направо, выбрал ту тропинку, которая вела вниз, и ускорил шаг.

— А теперь я говорю — вниз. Знаешь, Мартен не просто так удерживает Ранъярд.

И я продолжал вести треть оставшихся в живых дозорных вниз по перевалу Голубой Луны, эта тропинка выходила в долину над Ранъярдом. И когда склон сделался пологим, а земля под ногами тверже… мы побежали.

Прежде мы увидели дым, а потом услышали крики, и только потом далеко внизу стало видно Логово — каменный остров среди моря солдат Стрелы. Армия обложила его со всех сторон и вела осаду: приставляли к стенам лестницы и забрасывали веревки с крюками, осадные машины осыпали камнями главный фасад замка, таран бил в главные ворота, с высокого хребта лучники сыпали стрелами.

С моей точки зрения, осадные машины производят в большей степени устрашающее действие, нежели практическое. «Смотрите! Мы бьем огромным деревянным тараном, обитым железом, по вашим воротам. Мы обязательно пробьем их, войдем и останемся надолго». Высокогорье Ренара, было, возможно, тем редким местом, где предостаточно больших камней, чтобы раздробить их до размеров булыжника и использовать для катапульт. Но чтобы раздробить все валуны, потребовалась бы целая вечность. Тогда приходит на помощь таран! Это король осады, особенно там, где стены нельзя разрушить. У тарана нет никаких сложных механизмов, противовесов, спусковых механизмов — просто грубая сила, направленная в самое уязвимое место, и с ее помощью можно уже сталкиваться с противником лицом к лицу, что, по большому счету, и есть главная цель. Если у тебя нет численного преимущества, ты не пойдешь к замку противника, и он не станет прятаться за его стенами.

Солдаты Мартена укрывались на краю Ранъярда, это один из самых узких и пологих склонов, какие только есть в Высокогорье, берущий начало от нашей долины и тянущийся к левому фасаду Логова. Хребет, на котором лучники принца заняли выгодную позицию, врезался в Ранъярд в самом конце.

Мы могли только догадываться о местонахождении отряда Мартена, со склона их было почти не видно за большими серыми валунами. И для армии принца они не представляли серьезной угрозы. Сотня Мартена не производила никакого впечатления на три тысячи лучников, рассредоточившихся по хребту, за исключением тех моментов, когда они кого-нибудь из лучников убивали.

— Почему? — спросил Макин.

— Почему склон называется Ранъярд? — Я решил переиначить вопрос. — Потому что это единственный склон на сотни миль окрест, где лошадь может бежать, не переломав ноги. Я не раз видел, как ты носился здесь галопом.

Макин покачал головой. Подошли Хоббз и Кеппен.

— Будем заходить через восточный лаз? — уточнил Хоббз.

Очень немногие знали о существовании подземных проходов для вылазок. Их было два — восточный и западный. Я не помнил, чтобы упоминал Хоббзу о восточном проходе, но это была его работа — знать о таких вещах. В конце концов, сегодня утром Дозор выходил через западный проход.

— Да, — ответил я.

Последнюю часть пути мы прошли с предельной осторожностью, не спеша, прижимаясь к склону. Лучники все свое внимание сосредоточили на целях, прятавшихся за зубчатыми стенами замка. Мы добрались до Мартена, не попав в их поле зрения.

— Король Йорг. — Мартен сохранил свой деревенский выговор, несмотря на четыре года, проведенные в замке. Он стоял у входа в подземный лаз — расселину, куда мог протиснуться один всадник. Камни над лазом казались природным нагромождением, и только опытный глаз мог заметить, что они уложены особым образом: достаточно было их задеть, и они бы обрушились, надежно закрывая проход. Вокруг витал специфический запах. Я видел, как Макин поморщился и нахмурился, будто узнал его.

— Капитан Мартен, — сказал я, — вы удержали Ранъярд, несмотря ни на что!

Он не улыбнулся на мои слова. Я вообще не помню, чтобы он когда-нибудь улыбался. Улыбка на его лице выглядела бы странно.

— Враг не выразил желания отбить у нас этот склон. Думаю, они даже не подозревают о нашем присутствии, — проворчал Мартен.

— Все к лучшему. Кеппен, уводи дозорных в замок.

Кеппен исчез в расселине, за ним один за другим последовали дозорные. По подземному проходу им предстояло пройти три или четыре сотни ярдов, по большей части путь лежал через коридоры естественной пещеры, образованные давно пересохшими потоками воды, а последнюю сотню ярдов проделали при свете свечей человеческие руки, вооруженные кирками и лопатами.

Я посмотрел на часы на запястье, уже привычка появилась на них поглядывать. Пятнадцать минут третьего.

— Пойдем со мной, — сказал я Мартену. Макин и капитан Гарольд тоже пошли за нами.

Мы крались между камнями, которые скрывали нас от склонов внизу, пока не добрались до места, откуда был виден хребет, занятый лучниками. Я сдвинул часы вверх, пряча под рукав, чтобы не выдали бликом.

— Много их, — сказал Макин.

— Да. — По сути дела, даже без пехотинцев, с одними только лучниками у принца Стрелы было четыре воина на одного моего.

Мы наблюдали. Они не осыпали Логово стрелами, выбирали лишь случайные цели, их задача была не позволять моим людям поднимать головы выше кромки стены. Можно было защитников замка и дождем стрел осыпать, но зачем их даром тратить?

Мы продолжали наблюдать.

— Увлекательное зрелище, — буркнул Макин.

— Жди, — сказал я и снова посмотрел на часы.

— Чего… — Макин замолк на полуслове. Черное пятно стало наплывать на хребет.

— Что это?! — изумился Гарольд.

Лучники пришли в смятение, ломая четкую линию строя.

— Тролли, — ответил я.

— Что? — крикнул Макин. — Как? Кто? Сколько их?

С нашей позиции подробностей было не рассмотреть, но там было жарко. Камни окрасились красным.

Макин ударил кулаком в ладонь.

— Я почувствовал их запах у входа в подземный лаз. Ты точно так же вонял, когда Горгот в тот день принес тебя. — Макин снова нахмурился. — Теперь я понимаю, зачем мы скупали коз, ведь во время осады держать в замке такое количество коз бессмысленно.

— Горгот привел их, — сказал я. — Я пообещал им убежище среди скал Маттеракса, хотя, возможно, именно козы решили все дело в нашу пользу… их там сто двадцать. Они рыли тоннель. Делали замаскированные выходы у подножия хребта.

На лице Мартена появилось подобие улыбки.

— Теперь я понимаю, почему ты не хотел слушать, когда я просился защищать хребет.

— Они не могут победить, — сказал Макин. — С одной сотней. Пусть даже троллей!

— Нет, но посмотри на них. Что за кровавое месиво они там устроили. Как сказал бы Мейкэл, большого слона привели. — Я спрятался в тень камня. — Все хорошо. Возвращаемся.

— Почему они только сейчас появились? И как они узнали, когда надо вступать в бой? — недоумевал Мартен.

— Хочешь спросить, как Горгот все рассчитал? «Через час после схода лавины», — сказал я ему, и он согласился…

Но как он узнал, что лавина сошла?

Последний дозорный скрылся в отверстии лаза, зиявшего чернотой.

— Мне нужно, чтобы ты удержался здесь, Мартен, — сказал я. — Во что бы то ни стало.

— Мы удержимся. Я никогда не забуду, что вы для меня сделали, и все мои ребята пойдут туда, куда я их поведу, — ответил Мартен.

Казалось, я ничего особенного для него не сделал. Игрушка и немного гвоздики — унять боль и позволить девочке легко покинуть этот мир.

Макин, проходя мимо, положил руку Мартену на плечо. Их связывало общее горе. Они оба потеряли дочерей. Это был серьезный удар. Полжизни я знал Макина, и только сейчас он обмолвился о ней. Я не знал, способен ли я на такие чувства, или я просто умный и поверхностный, каким меня многие считают. Эти мужчины несут смерть дочерей через всю свою жизнь. И у меня был мертвый ребенок, чье имя я забыл, который неотступно следовал за мной, потому что я не хотел брать на себя ответственность за свою вину. За маленькую шкатулку, хранившую мою память. Тяжелую настолько, что я не мог нести такую тяжесть.

Мы шли по подземному проходу, хорошо утоптанному за долгие годы использования. У входа я взял приготовленный фонарь. Он разгорелся ярче, и моя обожженная щека запульсировала. Гог, когда опалил огнем, передал мне крупицу своих магических способностей. Я усвоил урок Ферракайнда не следовать по этому пути. Время от времени я останавливался и рассматривал подземные леса из камней, которые простирались направо и налево от основного коридора. Сталактиты и сталагмиты. Так называл их Лундист, хотя он показывал мне лишь картинки в книгах, и, честно говоря, вид на картинках они имели скучный. Я не знаю, какая между сталактитами и сталагмитами разница, возможно, большие — это сталагмиты. Лундист говорил, что они растут, я этого никогда не видел. Но в свете фонаря, глубоко под тяжестью горных массивов их красоту не передать словами.

Когда красота живых камней меня наконец отпустила, я обнаружил, что в подземном проходе я один — островок света в древнем мраке. Быстрый взгляд вперед только подтвердил это. Ни дозорных, ни братьев, ни даже звука их шагов.

Что-то не так.

— Йорг. — Сейджес вышел из-за каменной колоны, свет внутри него обозначил татуировки на его теле и отбросил их тени на стены прохода, они двигались и трепетали, искажаясь на каждой неровности.

— Язычник. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Тебе снова понадобились жизни священнослужителей?

Он улыбнулся.

— К тебе было трудно подобраться, Йорг. Твои сны в кольце терновой изгороди. — Он нахмурился. — Или это шкатулка? Это шкатулка, Йорг? Чувствую чью-то руку. Кто-то оберегает тебя от меня.

Мои руки неподвижны, глаза смотрят в глаза Сейджеса, но я чувствую тяжесть на бедре, его взгляд ищет шкатулку.

— Интересно, — сказал Сейджес. — Но это не имеет значения. Сейчас мы подошли к черте, где я снова могу тебя достать.

— Ты пришел поиграть со мной, язычник? Повернуть меня на путь, который ты мне уготовил? — Я вытащил меч из ножен, но это не произвело на Сейджеса никакого впечатления. — Только не говори мне… что тебя нет здесь.

Он снова улыбнулся. Чуть склонил голову.

— Я для тебя недосягаем, Йорг, а ты все еще идешь тем путем, который я тебе определил много лет назад. Все, что тебе осталось, — выбрать то, как ты умрешь. Я отнял у тебя Катрин. Она бы сделала тебя сильным. Она инь твоего ян, если хочешь. И сейчас ты слаб, а она служит не тебе, а мне, дает мне в руки Стрелу, которую я направлю туда, куда пожелаю.

— Нет. — Я покачал головой и сделал шаг к нему, проверяя, куда ставлю ногу.

В пещере один неверный шаг, и падение может быть непредсказуемым. Но как бы ни был я осторожен, язычник всегда заставлял меня сомневаться в верности моих шагов, в мотивах поступков, отравлял неуверенностью, которая съедала изнутри, как раковая опухоль.

— Нет, — повторил я, ища уверенности. — Тайно злорадствовать — удел дураков. Если бы я играл в твою игру, ты бы оставил меня в покое. — Я попробовал достать его острием меча. — Возможно, те легкие прикосновения не возымели действия, как ты надеялся, и ты решил открыто столкнуть меня с пути, по которому я иду. Тайно злорадствовать — удел дураков, а я никогда не считал тебя дураком, Сейджес.

Свет искрами рассыпался по его телу.

— Ты не можешь победить, мальчишка. Ты не можешь победить. Так почему ты все еще здесь? Что ты замышляешь? Где ты прячешь свои секреты? — Его взгляд вновь остановился на шкатулке.

Быстрый шаг и выпад. Он зашипел, когда меч коснулся его, не встречая сопротивления плоти, словно передо мной висела только его одежда.

— Меня здесь нет! — процедил он сквозь стиснутые зубы, словно настойчивость сделала их реальными. И исчез.

— Йорг? — рядом со мной стоял Макин, на лице беспокойство, рука на рукояти меча. — Йорг?

— А! Сплю на ходу. — Я тряхнул головой. — Идем!

* * *

Подземный проход привел нас в глубокие подвалы замка, выходы из которых были замаскированы под огромные винные бочки. Проталкиваясь между дозорными, я нашел Хоббза.

— Займитесь тараном, делайте с ним, что хотите, — сказал я. — На вид он крепкий, но время от времени солдаты, которые его раскачивают, устают, и их сменяют другие. Берите сменщиков на прицел. Тем более что их сейчас не много, особенно ловких и сообразительных. Ловкие и сообразительные заняты метанием камней в стены. Так что пользуйтесь преимуществом и убейте как можно больше солдат на этом участке.

Затем я направился во внутренний двор, где меня у проездной башни ждали новобранцы, подданные и знаменосцы. Рыцари дома Морроу собрались слева от опускной решетки, поблескивали доспехи, мечи в руках. Справа стояли рыцари в пластинчатых доспехах, сыновья знатных родителей из города Ходд, главного города северных долин. Несомненно, они пришли заслужить благосклонность короля и снискать честь и славу своим домам. В основном это были молодые люди, в большей мере привыкшие к золоту и состязаниям на турнирах, нежели к крови и разрушению. Среди них я увидел сэра Илмара Золотого, его доспехи сияли соответственно его имени. Настоящий воин, несмотря на роскошь его облачения. Боевая сила среди незрелой молодежи. На ступенях и галереях толпились арбалетчики из Вестфаста. Во главе их стоял лорд Скулар с суровым обветренным лицом, известный своей беспощадностью. Кучкой стояли у расколотых ворот люди из Хонтсайда, жестокие и стойкие воины с холмов, в кожаных панцирях с металлическими пластинами, с заточенными топорами и круглыми деревянными щитами, обтянутыми козлиной кожей.

За ними — воины с Дальнего Хребта, их металлические шлемы украшали узоры из серебра и олова, в руках — боевые молоты и топорики. И в самом конце, у стены, выстроились танцоры из Ценната с боевыми щитами, превышающими человеческий рост.

Я шел среди воинов, Макин рядом, тяжелый запах тел витал в воздухе — кислый и сладкий одновременно. У меня не было для них ни ободряющих слов, ни величественных, присущих королю жестов, ни пламенных речей, которые перекроют крики на стенах и глухие удары тарана. Когда ты идешь в бой с братьями, вы связаны словом и делом. Но когда ты ведешь в бой подданных, ты для них — личность, фигура, идея. Люди умирают во имя многих вещей. Мотивы, которые побуждают отдать свои драгоценные жизни, могут быть самыми странными. Что связывало нас здесь, нас, жителей Высокогорья? — Протест и неповиновение. Большинство людей, если на них давить, будут сопротивляться и упорствовать. Есть предел, доведенные до которого, люди будут говорить: «Нет!» без всякой причины, исключительно из чувства протеста. В Высокогорье люди, выросшие среди величественных вершин, не отдадут и дюйма земли без сопротивления.

Я шел среди жителей Высокогорья, старых и молодых, бородатых и бритых начисто, с лицами у кого бледными, у кого красными, между дрожащими от волнения и спокойными, пока не остановился возле опускной решетки. Бревна с металлическими полосами были расколоты, грохот тарана, дикие крики сотни людей, раскачивавших его. Пальцы нащупали рукоятку кинжала, я вытащил его из ножен. Приложил к необожженной щеке, почувствовал холодную, как лед, сталь. Опускная решетка содрогалась и стонала под ударами тарана. Солдаты Стрелы кричали и умирали, пораженные моими солдатами. Я чуть надавил лезвием — порез легкий, как поцелуй. Стер кровь и прочертил алую полосу на бревнах решетки. Я повернулся спиной к воротам, лицом к моим людям, и провел окровавленными пальцами по камням. Затем я вернулся к стене и указал рукой на воинов, у которых в глазах было то же нетерпение, что и у меня. Нам, как и тем, что раскачивали таран, хотелось, чтобы ворота открылись.

— Кровь короля! — С криком сэр Илмар Золотой потряс топором, моя кровь алела на его сверкающем шлеме.

— Кровь короля! — Длинноволосый и бородатый воин Хонтсайда прижал основание ладони ко лбу, где я оставил красный отпечаток.

— Кровь короля! — Танцор из Сенната покрутил своим огромным щитом, где мой отпечаток выделялся на белой луне герба его дома.

— Кровь короля!

Рев прокатился по толпе, волной омывая нас. Король — символ, не человек, — идея и цель. Думаю, теперь у моих солдат была идея и цель.

Я вернулся в тронный зал (Макин неотступно следовал рядом) и велел позвать придворных рыцарей, Красного Кента и капитана отряда дома Морроу, лорда Йоста.

Лорд Йост пришел последним с рыцарем из второго сословия и Мианой. Я полагал, что королеву Миану тоже надо пригласить. Она все еще была в подвенечном платье, хотя шлейф и фату сняли, но, как спасение от холода, добавилась шаль, шитая жемчугом. Лорд Йост, казалось, был сильно смущен ее присутствием на военном совете.

— Джентльмены, — обратился я к собравшимся. — Миледи.

Я сел на трон. Вернее, тяжело опустился. Приятно было наконец-то дать ногам отдых. Не рассчитывал, что стану так долго бегать по горам, и от усталости был готов проспать неделю.

— Сколько врагов вы убили, и какие потери? — спросила Миана. А мужчины ждали, когда я заговорю. Ей этого было не нужно. На ее месте я бы задал такой же вопрос.

— Шесть тысяч солдат противника против наших двухсот.

— Тридцать к одному. О, это лучше, чем двадцать к одному. — Ее высокий приятный голос, ведущий счет, казался неуместным.

— Все верно. Только это были мои лучшие две сотни, я бросил козыри.

— И канцлер Коддин не вернулся, — заметила Миана. Для двенадцатилетней девочки она была отлично информирована.

Что-то кольнуло меня. Перед глазами снова встал Коддин в каменной могиле, которую мы успели сложить для него.

— Он в большей безопасности, чем мы, — сказал я. Возможно, он даже проживет дольше нас. Хотя будет мучиться.

Я взял у пажа кубок с вином, разбавленным водой, и тарелку с хрустящим хлебом и козьим сыром.

— И каковы ваши планы? — спросила Миана.

— Мы вложим всю нашу веру в наше оружие и будем надеяться, что в критический момент фортуна нам улыбнется, — жуя, произнес я.

— Возможно, мой свекор поможет нам, — сказала Миана, чуть улыбнувшись, такая не по годам смышленая.

— Надеюсь на что-то подобное, — ответил я.

Сила брата Райка заключалась не столько в его железных мышцах, сколько в его ненависти к мертвым.

39

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

— Она ушла, да? — Макин, ладонью прикрывая глаза от солнца, оглядел болота. Мы стояли на островке раздробленной породы, поросшей кустарником, — хилые ветки торчали то там, то здесь.

— Надеюсь, — сказал я. Отчасти мне хотелось уничтожить Челлу своими собственными руками, но, возможно, она упокоилась на дне болот вместе со сгоревшими мертвецами. У меня не было в этом полной уверенности. Не было и чувства удовлетворения, но смерть моего дяди научила меня, что возмездие не так сладко, как обещает быть. Это та жажда, которую трудно утолить.

Мы сели на лошадей — казалось, целую вечность не сидели в седле. Райк взял чалую Роу, потому что его конь-гора на свою беду оказался слишком тяжелым, чтобы благополучно скакать по болотам. Кент и Макин были верхом на своих лошадях, а мы с Грумлоу, как самые легкие из братьев, взобрались на моего Брейта, самого мощного из всех оставшихся у нас лошадей.

Кисловатая вонь болот преследовала нас еще не одну милю. Черная грязь засохла серыми лепехами на нашей одежде, трескалась и осыпалась хлопьями. Более навязчиво, чем вонь и грязь, меня преследовал образ Челлы в языках пламени, эхом звучали ее последние слова: «Мертвый Король плывет».

В течение трех дней мы ехали по вересковым пустошам и поросшим кустарником местностям, по заброшенным дорогам, и наконец сельские тропки вывели нас к свободному порту Барлона. Райк беспрестанно жаловался на солнечные ожоги, пока я не убедил его намазать свиным дерьмом самые болезненные раны. Удивительно, но это помогло, хотя я не особенно надеялся. Дерьмо может обладать живительной силой.

Древние стены порта блестели и переливались в жарких лучах солнца. Вероятно, тысячу лет назад он производил неизгладимое впечатление. Сейчас остался только фундамент высотой двадцать футов и столько же толщиной, черный углистый сланец лежал большими кучами, его крестьяне разбирали для строительсва своих хижин и межевых стен на полях.

Как только мы въехали в город, он мне сразу понравился. Воздух наполняли экзотические ароматы специй и готовившейся еды, от которых у меня заурчало в желудке. Жители ходили по улицам толпами, говорили громко, кричащим был и их внешний вид — яркие шелка, такие же яркие украшения из стекла и неблагородных металлов, цвет кожи поражал разнообразием. Были мужчины и женщины с белой кожей, как у меня, темной, как у нубанца, и люди с кожей всех промежуточных оттенков. Хотя мы не встретили ни одного белокожего, как Синдри или герцог Аларик. Думаю, таких белоснежных солнце бы растопило.

Музыка, такая же разнообразная, как и люди, играла на каждом углу. Казалось, жители ходили и двигались в ритме тысячи барабанов, рожков и флейт. Никогда раньше я не слышал таких звуков, таких странных мелодий. Некоторые напоминали мне ритмы, которые нубанец отбивал при ходьбе или у вечернего костра. Были мелодии, которые напоминали мне странное атональное гудение, производимое в свободные минуты наставником Лундистом.

Город слушает звучание всего мира и пробует его на вкус. К пятнадцати годам я чувствовал, что готов попробовать все, что предлагает Барлона.

— Знаешь, Макин, если ты сядешь здесь на корабль, то сможешь попасть в любое место, о котором слышал, и еще в тысячу, о которых никогда не слышал, — сказал я.

— На кораблях меня тошнит. — У Макина вид сделался таким, как будто он вспомнил всю прелесть этого состояния.

— Они тебе не нравятся?

— Все дело в волнах. У меня от них морская болезнь. Меня выворачивает все время, пока мы плывем от одного берега до другого. Когда мы Райм переплывали, я еле выдержал.

— Что ж, хорошо, что теперь я это знаю. — С каждым годом Макин подкидывал мне о себе что-нибудь новое. Мне не было известно, переплывал ли он когда-нибудь океан, или ходил под парусами.

— А что в этом хорошего? — Макин нахмурился.

— Ну, единственный способ добраться до Лошадиного Берега — это по морю. Теперь я поплыву один. Зная, какой ты плохой моряк, я со спокойной совестью отправлю тебя назад в Логово.

— Мы можем добраться туда верхом, — сказал Макин. — Это меньше сотни миль.

— Через герцогство Арамаси и земли короля Филиппа, как раз и будет девять сотых, — согласился я.

— Одна тридцать вторая, — поправил Макин.

— Не принципиально. Главное, что мы не можем проехать по этим землям незамеченными, а вот если морем, то мы будем у моего деда через день-два.

— Итак, мы поплывем на корабле, а я уделаю всю палубу. И в чем здесь проблема?

— А проблема, дорогой Макин, в том, что я не хочу везти туда ни Райка, ни Грумлоу, ни Кента. Ни даже тебя. Я хочу поехать туда один. Это семейные дела, и мне не нужны посторонние.

— Это означает, что все мы — игральные кости. — Макин усмехнулся.

— Возможно. Но и в таком качестве вы мне там не нужны. Просто бери братьев и возвращайся вместе с ними в Логово. Мы и без того многих потеряли в этом путешествии. Я не говорю: «Хороших ребят», но я бы предпочел, чтобы они остались со мной. Хотя если ты по дороге в Логово потеряешь Райка, я печалиться не стану.

— Это плохая идея, Йорг. — В глазах Макина появилось хорошо знакомое мне упрямство, губы поджались, между бровей залегла складка.

— Ты мне нужен в Ренаре, — сказал я. — Если ты помнишь, я изначально хотел тебя там оставить. Коддин надежный человек, но как долго он сможет удерживать порядок в королевстве? Поезжай в Логово, снеси те головы, что нужно снести, и дай всем знать, что я возвращаюсь.

— Ой!

Раздался крик Грумлоу. Продираясь сквозь толпу, убегал мужчина. Я заметил быстрое движение руки Грумлоу. Не издав ни звука, убегавший упал в двадцати ярдах от нас.

Мы пошли к тому месту, где он лежал. Люди перед нами расступались, а дети сбегались, словно на представление. Брат вырвал седельную сумку из рук мужчины.

— Будешь знать, как чужое хватать!

— Я же предупреждал, глаз да глаз за своими вещами, — сказал я. Скудные манатки, которые Грумлоу удалось сохранить после мытарств по болотам, были абы как прицеплены к седлу Брейта.

Бывший плотник усмехнулся и нагнулся, чтобы забрать свой нож, который по рукоятку вошел в шею воришки. У лица мужчины растекалась лужица крови, похоже, при падении он разбил нос и губы. Мы не стали его переворачивать, чтобы в этом удостовериться.

— Мне нравится этот город, — определился я, и мы повернули назад к братьям.

Мы привязали лошадей и разместились в таверне у пристани. Не в самой таверне, а за столами на улице, перед нами поставили бутылки в форме слезы и в оплетке из лозы.

На босых ногах Макина все еще были видны следы болотной грязи. Райк, как всегда, жаловался на солнце, на вино, даже на стулья, которые не желали выдерживать его вес, но меня больше интересовали крики чаек. Я сидел и смотрел на корабли у причала, они оказались больше, чем я их себе представлял, и более сложной конструкции: рангоут, снасти, канаты, тросы и большое число разнообразных парусов. Настроение у меня было отличное, а я успел забыть, как это бывает. Даже ожог болел не так сильно, словно горячие солнечные лучи изменили угол. Впервые за долгое время мы все расслабились, смеялись и говорили о мертвецах. О брате Роу, которого я буду вспоминать, о юном Симе — мне будет недоставать его гуслей и его обещания. Мы подняли за них бутылки и надолго приложились к горлышкам.

Только Кент выразил нежелание возвращаться в Логово без меня. Я дал ему немного времени выразить свое недовольство, а потом убедил, что мой план — наилучший. Кенту он понравился. Дайте ему немного поразмыслить, и он сменит свою точку зрения.

Я встал, расправил плечи и потянулся, подставляя себя солнцу.

— Я вас догоню, братья.

— Ты прямо сейчас отправляешься? — спросил Макин, ставя на стол бутылку.

— А что, сидеть здесь, пока не обгорим на солнце и не начнем обниматься и клясться в вечной любви? — ответил я вопросом на вопрос.

Райк сплюнул. Похоже, он унаследовал эту привычку от Роу.

— В таком случае, вам в ту сторону. — Я показал на север. — Хочу заметить, что первая четверть мили идет по улице, которая славится своими борделями. Не теряйте время даром, развлекайтесь. А я пойду справлюсь о корабле.

Я не спеша пошел по мощеной набережной, моя тень опережала меня.

— Берегите моего Брейта! — оглянувшись, крикнул я.

Они подняли бутылки и выпили за меня.

— Догоняй нас! — крикнули они мне в ответ. Даже Райк не смолчал.

Если бы с ними не было Макина, я бы по-настоящему легко расстался с братьями.

40

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

В таком большом порту, как Барлона, стояло на якоре не менее сотни парусных кораблей. Большинство из них принадлежали либо одному крупному торговцу, либо торговой корпорации, они прижимались к береговой линии, загруженные товарами, которые дешевы там, откуда суда отправляются, и дороги там, куда они прибывают. Простая арифметика, но дьявол, как говорится, кроется в деталях. Были здесь и военные корабли, номинально принадлежавшие принцу Барлоны и находившиеся на службе у его подданных. Реальность же была такова, что новых принцев сажали на трон самые богатые из торговцев, и военные корабли призваны были защищать торговые пути. Среди торговых коггов и военных кораблей принца стояли трехмачтовые фрегаты, судна для дальнего плавания из далеких чужеземных стран с глубокими пробоинами. Даже было одно судно из реликтового дерева, размерами в два раза превосходившее своих самых крупных конкурентов, его серые обшивные доски сохранили свою жизненную силу вопреки острым зубам пилы лесоруба и плотника. Корпус покрывали многочисленные шрамы, выше ватерлинии он оброс ракушками, большими, как обеденная тарелка, загорелые до черноты люди трудились на палубе, заделывая повреждения.

Я несколько часов рассматривал корабли с иностранными экипажами: желтолицые — из Уттера, чернокожие — из африканских королевств, потемневшие от солнца матросы в тюрбанах и с вьющимися бородами — все они ходили с важным, напыщенным видом по палубам пропахших специями торговых судов. Я вспомнил слова принца Стрелы о скудости моих познаний о мире и безграничности моего невежества. Тем не менее каждый из этих путешественников знал о существовании империи, хотя она и была расколота на части. Таким образом, выходило, что было между нами нечто общее.

Я видел, что с самого начала Макин с братьями тащились за мной. Я догадывался, что Макин предполагает потерять Райка в одном из борделей. Райк был не из тех, кого легко потерять даже в такой густой уличной толпе. А вот в борделе и сам Макин, и Красный Кент могли легко забыть обо всем на свете. Среди братьев я не видел Грумлоу. Он был себе на уме и выбирал собственный путь.

Небольшие и более других потрепанные морскими бурями когги стояли на якоре на самом краю огромной пристани. Там к причалам примыкали полузаброшенные склады, между которыми тянулись опасные проходы, где запах гниющей рыбы был столь жестоким, что у меня начали слезиться глаза. Я пошел за двумя обнаженными по пояс мужчинами, которые по трапу катили бочку на борт «Козерога».

— Эй ты! А ну прочь с моего корабля, — заорал грязный коротышка, достаточно громкоголосый, чтобы быть капитаном.

— А это корабль? — Я огляделся. — Ну да, если ты на гребную шлюпку поставил парус, то смело можешь называть ее кораблем. Но выбросив весла, ты поступил опрометчиво.

— Я думал тебя по-хорошему спровадить, но вижу, ты этого не заслуживаешь, — ответил коротышка. Его весьма уродливое лицо обрамляли густые черные кудри, очень похожие на парик. Странно и непонятно, зачем ему в такую жару напяливать на голову десять фунтов чужих потных волос.

Я крутил в руке серебряную монету Анкрата с изображением головы моего отца.

— Место на борту для меня найдется? — спросил я.

Приближавшийся ко мне толстяк остановился. На его лице отразилось облегчение.

— Мне нужно на Лошадиный Берег, — сказал я, — в районе уха.

Полуостров получил свое название не в честь какого-нибудь выдающегося жеребца, а, очевидно, потому, что береговая линия была вытянута и напоминала лошадиную голову. Я изучал карты, хранившиеся в библиотеке моего отца, и могу с полной уверенностью сказать, что полуостров конфигурацией походил на лошадиную голову с таким же успехом, как истуканы Дейнло — на троллей, или как созвездие Ориона — на великана с поясом и дубиной в руке. С таким же успехом они могли назвать полуостров Берег Счастливого Поросенка или Скрюченный Палец. Чтобы хоть как-то оправдать древних, я должен заметить, что море дважды поднималось до высоты Высокого Замка со времен возведения его Зодчими, и старые карты обновлялись не один раз. И даже несмотря на это, я бы поставил в заклад мешок ворованного золота, утверждая: когда созерцаешь конфигурацию Лошадиного Берега, слово «лошадь» — не первое, что приходит на ум.

Времени подумать у меня было с избытком, пока капитан-коротышка, прищурившись и кусая губу, изучал меня. Я мог бы сесть на любое судно: маленькие суденышки, загрузившись, отправлялись вдоль побережья. Заранее я купил две бутылки эля для капитана. Коротышка обмозговывал и взвешивал резон и до последнего момента оттягивал решение — брать или не брать на борт нового игрока команды. И против моей возможности продлить его трезвость еще на несколько часов он поставил свой список самых веских аргументов в пользу плыть на юг. Название «Козерог» зацепило мое воображение. Да и кто захочет выйти в море под парусами какой-то «Марии» или «Божьей благодати», если есть «Козерог»?

— Два серебряных, и ты вместе с командой будешь тянуть канат, — сказал капитан.

— Один серебряный, и я буду есть вместе с командой, — парировал я и начал подниматься по трапу. Конечно, я с таким же успехом мог подняться на борт «Марии». Но уж слишком мне нравилось название судна.

— Договорились, — согласился капитан.

Итак, я отправлялся в море на «Козероге» с капитаном Неллисом.

Пока на «Козероге» не подняли паруса, я в последний раз прошелся по набережной и остановился у здания Управления порта — достаточно длинного, и если бы мне для верности дела пришлось подкупать здесь кого-нибудь, то это изрядно облегчило бы мой золотой запас. Идеально было бы загрузить братьев на какое-нибудь судно, чтобы оно доставило их в небольшой порт на севере. Макина бы тошнило так, что он бы даже не заметил, по какому борту берег. В случае отсутствия такой возможности им нужно только арестовать Макина и продержать неделю-две — ровно столько, сколько я буду путешествовать, — чтобы он остыл и наконец вспомнил, что если король велит что-то сделать, это надо сделать.

Я люблю море. Даже когда оно немного волнуется — в такие моменты на расстоянии десяти миль от берега оно похоже на горы, которые пришли в движение. Мне нравятся морские словечки: «все наверх», «отдать концы». Если Лундист прав, и мы после смерти рождаемся вновь, я в следующей жизни хотел бы родиться пиратом. Все, что связано с морем, приводит меня в хорошее настроение. Его запах, его вкус. Крик чаек. Что-то магическое есть в их резких криках. Недаром вороны стремятся их изничтожить, а вороны — птицы недобрые, и крики их предвещают что-то зловещее.

Капитан Неллис не приветствовал мое появление на квартердеке, по крайней мере, так он мне заявил. Но я большую часть времени проводил именно там, свесив ноги за борт и держась за леер, а он стоял у меня за спиной, едва видимый из-за руля. Он бы мог закрепить руль канатом, но, похоже, ему нравилось держать штурвал в руках и покрикивать на матросов. На мой взгляд, он управлял матросами в той же малой степени, что и крутил руль. Он чертыхался и отдавал приказы, а матросы рассеянно шли их выполнять.

— Придет день, и я куплю себе корабль, — сказал я.

— Знамо дело. — Капитан Неллис сплюнул на палубу. Не будь таких, как он и Роу, палубы вообще никогда не пришлось бы драить.

— Большой, а не такую лохань, как эта. Он будет разрезать волны, а не барахтаться в них.

— И то верно — чего такому парню, как ты, мелочиться, — проворчал Неллис. — Ты сразу целый флот покупай.

— Дельное замечание, капитан. Очень дельное. Как только границы моего королевства дойдут до берега моря, я сразу обзаведусь флотом. И один из своих кораблей я обязательно назову «Плюющий Неллис».

Весь этот день и следующий «Козерог» неторопливо барахтался в прибрежных волнах, один раз зашел в маленький порт, чтобы выгрузить там огромный медный чан, а на освободившееся место загрузить рыбу-красноперку. Ночь я проспал в гамаке на нижней палубе, мерно покачиваясь вместе с судном на волнах, и никаких снов мне не снилось. На море гамак — лучшее место для сна. А вот на суше гамак лишается своих достоинств. И если есть возможность, спите на открытом воздухе. Из разогретых недр «Козерога» разило соответствующей имени корабля вонью.

Замок моего деда назывался Морроу. Он смотрел на море и стоял у края высокой скалы, так близко, как мог бы стоять смелый мальчишка, но не настолько близко, чтобы смелость превратилась в безрассудство. В нем была своего рода элегантность — высокие стройные башни, многочисленные крыши, благоразумно покрытые черепицей. Замок вел длительную и яростную битву не столько с армиями, атаковавшими его с суши, сколько с морскими штормами.

Порт Аррапа находился в двух милях к северу от Замка Морроу, там я сошел на берег, не отказав себе в удовольствии ввести капитана Неллиса в недоумение, выразив ему самую горячую благодарность за оказанную мне услугу и столь комфортное путешествие на его корабле. Я оставил команду за разгрузкой красноперки и погрузкой ящиков с седлами, предназначенными для Уэннит-тауна. Почему рыбаки Аррапы сами не могли ловить красноперку, я так и не смог выяснить.

К Замку Морроу вела дорога, хорошо укатанная телегами. Я шел по ней, наслаждаясь солнцем, и отказался от предложения угольщика подвезти меня в его телеге с древесным углем.

— Там дорога круто идет вверх, — сообщил угольщик.

— Отлично, — сказал я. И он щелкнул кнутом, погоняя своего мула.

Я хотел появиться в Замке Морроу неожиданно, мне это было настолько важно, что я был бы рад, если бы Макина заключили в камеру, чтобы он не успел сообщить о моем прибытии. Надо заметить, что мои отношения с родственниками были непростыми. Имея такого отца, как мой, следовало быть осторожным. Мне нужно было встретиться с членами моей семьи в их родной стихии, не усложняя общения выяснением, кто я такой и что мне нужно.

К описанию ситуации следует добавить, что, по слухам, мой дед и дядя ненавидели Олидана Анкрата, и особенно за то, как он освободил от наказания виновных в смерти моей матери — повернул это дело так, словно его брат просто создал ему неудобство тем, что подослал к королеве и ее детям убийц. Хотя я и был сыном своей матери, нельзя отрицать и того, что в моих венах также текла кровь моего отца. Принимая во внимание те легенды, которые ходили обо мне и которые мой дед, вероятно, слышал, он мог видеть во мне скорее подобие моего отца, нежели копию своей любимой Роуаны.

Я был покрыт потом, когда подходил к воротам замка, и хорошо, что на вершине утеса свободно гулял морской бриз, он меня немного освежил. Я подошел к арочному проходу. Две опускные решетки, тонкой работы мерлоны увенчивали караульное помещение над замковыми воротами, рационально расположенные бойницы — во всем чувствовалось сочетание красоты и мастерства строителей. Самый низкорослый из трех стражников преградил мне дорогу.

— Ищу работу, — пояснил я.

— Для тебя, сынок, ничего нет, — ответил стражник, даже не спросив, какая работа мне нужна. На поясе у меня висели большой меч и шлем, поверх кожаной куртки — раскаленный на солнце нагрудник.

— Ну, тогда дайте хоть воды напиться. — Пока я поднимался, потел изрядно, и сейчас испытывал нешуточную жажду.

Стражник кивнул в сторону каменного желоба для лошадей у края дороги.

— Хмм. — Вода выглядела ненамного лучше кантанлонской болотной жижи.

— Ты бы, сынок, шел своей дорогой. До Аррапы целая миля неутолимой жажды, — сказал стражник.

Этот стражник начинал мне не нравиться. Про себя я прозвал его Солнечным за его характер и настойчивость, с которой он навязывал мне свое отцовство. Я полез рукой под нагрудник, стараясь не касаться раскаленного на солнце металла, но избежать этого не удалось. Мои пальцы нащупали край, и я достал завернутое в тряпицу и скрепленное печатью письмо.

— И еще у меня есть для графа Ханса вот это, — сказал я, разворачивая тряпицу.

— Дай-ка. — Стражник потянулся к письму, я спрятал руку за спину. — Лучше бы ты мне его показал, — сказал он.

— Ты лучше имя прочитай, папаша, прежде чем грязными руками лапать. — Я позволил ему взять письмо, а сам тряпицей вытер пот со лба.

К чести стражника, он с глубоким почтением за краешек взял письмо, и хотя мы оба знали, что читать он не умеет, он отлично разыграл сцену, разглядывая печать с именем.

— Подожди здесь, — сказал Солнечный и направился во внутренний двор.

Я улыбнулся двум оставшимся у ворот стражникам, отошел в тень и опустился на землю, позволяя мухам безнаказанно жужжать вокруг меня. Я оперся спиной о ствол единственного дерева, вероятно, оливкового, которое давало тень. Никогда раньше оливковых деревьев я не видел, но знал их плоды и косточки, которые валялись на земле. На вид дерево было старым. Возможно, старше замка.

Почти час я ждал возвращения Солнечного, за это время вода в желобе для лошадей начала казаться мне такой же привлекательной, как родниковая. Он привел с собой двух стражников замка, одетых побогаче, в кольчугах, а не кожаных куртках, как у стражников у ворот, которым приходилось терпеть жару.

— Иди с ними, — сказал Солнечный. Я думаю, он бы с большим удовольствием развернул меня и пустил вниз по дороге, поддав еще пинка под зад.

Во внутреннем дворе я увидел мраморную чашу фонтана. Множество струек било изо рта рыбы, все они собиралась в чашу. В книгах отца я видел рисунки фонтанов. Там упоминалась команда людей, которая качала насос, чтобы обеспечить бесперебойную подачу воды. Мне всегда было жалко тех людей, которые в темноте изнывали от жары ради того, чтобы работали эти прекрасные фонтаны. Мы прошли сквозь влажное облако из брызг.

Во внутренний двор выходило множество окон, но вместо ставней их закрывали ажурные каменные решетки, выполненные с художественным изяществом и пропускавшие достаточно воздуха. Сквозь решетки мне никого не было видно, но я чувствовал, что за мной наблюдают.

Мы прошли по короткому коридору с геометричной мозаикой на полу и оказались в еще одном внутреннем дворе, размерами поменьше, где на каменной скамейке в тени трех апельсиновых деревьев сидел аристократ, просто одетый, но с золотым браслетом на руке и слишком чистый, чтобы быть кем-то, кроме аристократа. Это был не граф Ханса — слишком молод, но, несомненно, кто-то из его семьи. Моей семьи. В большей степени я унаследовал черты лица своего отца, но было у меня и нечто общее с этим человеком — высокие скулы, коротко стриженные черные волосы, внимательные глаза.

— Я Роберт, — сказал мужчина. В руках он держал распечатанное письмо. — Письмо написала моя сестра. Она хорошо отзывается о тебе.

Честно говоря, это я хорошо отзывался о себе, когда несколько месяцев назад писал пером по этому пергаменту. Я называл себя Уильямом и уверял в своей преданности королеве Роуане, уверял, что честен и смел, умею читать и считать. Я скопировал форму букв и наклон со старого письма — мятая, истертая бумажка, которую я в течение многих лет хранил у сердца. Письма, написанного моей матерью.

— Я польщен. — Я низко склонил голову. — Я надеюсь, рекомендация королевы, упокой Господь ее душу, поможет мне найти место в вашем доме.

Лорд Роберт внимательно рассматривал меня, а я его. Мне было приятно, что я нашел дядю, которого мне не хотелось убить.

41

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

— Ты совсем юный, Уильям. Сколько тебе лет? Шестнадцать? Семнадцать? — спросил Роберт.

— Девятнадцать, милорд. Я выгляжу младше своих лет.

— А моя сестра умерла пять лет назад. Получается, когда она писала это письмо, тебе было четырнадцать или пятнадцать?

— Пятнадцать, милорд.

— Слишком молод был, чтобы произвести такое впечатление. Честный, смелый, умеешь считать и читать. Скажи мне, Уильям, как ты оказался так далеко от дома и в таких плачевных обстоятельствах?

— Я служил в Лесном Дозоре, милорд. После того, как королева Роуана была убита и командир Дозора повел нас против графа Ренара, который отнял жизнь вашей сестры, я имею в виду королеву Роуану, я воевал в Высокогорье. Но в Анкрате у меня семья, и когда возмездие настигло графа Ренара, я пошел скитаться по дорогам, так, чтобы все думали, что я погиб в битве за Логово. Иначе угроза наказания для моих родственников вынудила бы меня вернуться и сдаться королю Олидану. Я наконец добрался сюда, милорд, в надежде продолжать служить семье королевы Роуаны.

— Просто сказка, которую нужно рассказывать на одном дыхании, — сказал Роберт.

Я ничего не ответил на это — смотрел, как колышется тень апельсинового дерева.

— И ты сражался бок о бок с моим племянником Йоргом? — спросил Роберт. — Ты в бою получил такую рану? — Он тронул рукой щеку.

— Нет, я не сражался бок о бок с вашим племянником, милорд. Но я был с ним на одном поле битвы. Он не знает моего имени и лица, — ответил я. — А этот шрам у меня появился недавно. Во время моих путешествий.

— Вероятно, именно об этой честности писала Роуана. Многие на твоем месте, рассчитывая на мою особую благосклонность и щедрость, рассказали бы, как они сражались по левую руку от Йорга. — Роберт улыбнулся. Он погладил небольшую бородку клинышком. — Умеешь мечом пользоваться? — спросил он. На нем была простая свободная рубаха, открывавшая мускулистую грудь и руки, покрытые загаром. Можно было предположить, что на лошадях скакал он лучше, чем владел мечом, хотя его рука и с клинком была знакома.

— Могу.

— И читаешь. И пишешь?

— Да.

— Много у тебя талантов, — заметил Роберт. — Я поговорю с лордом Йостом, возможно, нам нужен стражник внутреннего двора. Это будет хорошим началом. Я должен представить тебя Каласади, он любит общаться с теми, кто хорошо разбирается в цифрах. — Роберт улыбнулся, словно удачно пошутил.

— Не знаю, как и благодарить вас, лорд Роберт, — сказал я.

— Не меня надо благодарить, Уильям, а мою сестру. И постарайся доказать, что она в тебе не ошиблась. — Сквозь листву апельсинового дерева он посмотрел на ярко-синее небо. — Отведите его к капитану Ортензу, — сказал лорд Роберт, и стражники повели меня.

Ночь я провел вместе со стражниками в кордегардии, находившейся в западной башне. Капитан Ортенз, чью лысую голову покрывало такое количество шрамов, что непонятно было, как они все там уместились, ворчал и чертыхался, но приказал принести из цейхгауза кольчугу и накидку, затем послал за портным, чтобы он подогнал на меня форму стражника в синих тонах дома Морроу. Также мне выдали меч, облегченный и более длинный по сравнению с боевым, из той же кузницы, что у всех остальных стражников, вероятно, предполагалось, что он своими достоинствами значительно превосходил тот, что лежал в моих грязных заскорузлых ножнах, и, конечно, был более изящным. Таким образом, я был полностью экипирован.

Стражники годами постарше, разумеется, выразили сомнение в моих способностях искусно владеть мечом, заподозрили, что я буду скучать по своей мамочке, и поспорили, сколько времени пройдет, прежде чем капитан вышвырнет меня за ворота. Ко всему прочему, узнав, что я иностранец, они выразили низкое мнение о северных королевствах вообще и об Анкрате в особенности. Похоже, Анкрат они сильно не любили с тех самых пор, когда их принцесса Роуана была там подло убита. Я признался, что скучаю по своей матери, но из-за этого не убегу домой. Затем я признался, что я родом из Анкрата, но из тех его граждан, которые дрались у ворот человека, убившего королеву, и видел, как он заплатил жизнью за это преступление. А сомневающимся в моих боевых навыках я предложил тут же их проверить.

В ту ночь я спал хорошо.

В доме Морроу просыпаются рано, еще до рассвета, чтобы успеть выполнить работы до того, как лето кончится, и благоразумный человек отступит в уменьшающиеся тени. Утром я вместе с четырьмя недавно набранными рекрутами оказался на учебном дворе. После завтрака капитан Ортенз лично пришел посмотреть на нас, пока мы под руководством сержанта упражнялись на деревянных мечах.

Я сдержал порыв устроить представление и ограничился демонстрацией своих основных навыков. Но опытный глаз не обманешь, и я подозревал, что капитан Ортенз покинул учебный двор с более высоким мнением об Уильяме по сравнению с тем, с каким он туда пришел.

Через пару часов стало жарко для работы с мечом, и сержант Маттус отправил нас выполнять другие обязанности, предписанные стражникам. Я всегда считал обязанности стражников, как в Логове, так и в Высоком Замке, скучными и утомительными. Но насколько это соответствует истине я узнал только тогда, когда сам полдня побыл в шкуре стражника. Мне пришлось стоять у Мрачных ворот — железной двери, которая вела на большой балкон, где знатные дамы выращивали шалфей, миниатюрные лимонные деревья и различные цветущие растения, которые отцвели несколько месяцев назад, и теперь зрели семена. Если какой-нибудь незваный гость вздумал бы здесь пройти, я должен был этому воспрепятствовать. Но попасть на балкон можно было единственным способом — свалиться с облака. В случае если какая-нибудь дама пожелала бы посетить сад, я был уполномочен открыть замок двери и пропустить леди внутрь, а после ее ухода вновь закрыть дверь на замок. Мне скучно уже оттого, что я пишу об этом. Итак, я стоял у железных дверей три часа. Новая форма кололась и вызывала зуд, и за эти три часа я не увидел ни единого человека, никто не прошел даже по примыкавшему коридору. В полдень меня сменил один из рекрутов, с которым мы вместе упражнялись утром, и я, испытывая настоящее облегчение, отправился искать столовую для стражников.

— Задержитесь на минуту, юноша.

Я остановился, не дойдя до дверей столовой меньше ярда, и мой живот протестующе заурчал. Я медленно повернулся.

— Мне сказали, что вы умеете считать. — Мужчина вышел из тени сиреневого куста, росшего у самой стены внутреннего двора.

Марокканец темнее тени, завернутый в черный бурнус так, что были видны только его лицо и руки красновато-коричневого цвета.

— Надеюсь, что умею, — ответил я.

Марокканец улыбнулся, обнажая черные зубы, — очевидно, красил их какой-то краской, от их вида мне сделалось жутковато.

— Я Каласади.

— Уильям, — ответил я.

Марокканец выгнул бровь.

— Чем могу служить вам, лорд Каласади? — спросил я.

Он держал себя как истинный аристократ, хотя блеска золота на нем не было видно. Я счел его человеком благородного происхождения по его одежде и аккуратным завиткам волос и короткой бороды. Богатство позволяет быть ухоженным, а ухоженность говорит о богатстве, даже если человек, им обладающий, вкусы имеет скромные.

— Просто Каласади, — сказал марокканец.

Мне он нравился. Нравился без всяких причин. Иногда такое со мной случалось.

Марокканец присел и тонкой палочкой из слоновой кости, которую он извлек из рукава, написал на земле цифры.

— Здесь меня называют математиком, — пояснил марокканец.

— А как вы сами себя называете? — поинтересовался я.

— Нумерологом, — ответил он. — Скажи мне, что ты видишь.

Я посмотрел на начертанное.

— Это знак корня?

— Да.

— Я вижу простые числа здесь, здесь и… вот здесь. Это рациональное число, а это — иррациональное. Я вижу семейство. — Я очерчивал группы знаков носком сапога, в отдельных местах круги перехлестывались. — Действительные числа, целые числа, комплексные числа, сложные числа.

Марокканец застрочил своей палочкой, символы текли ручейком, эти я помнил смутно.

— Что видишь? — снова спросил марокканец.

— Часть интегрального исчисления. Но это уже за пределами моих познаний. — Мне было неприятно признать поражение, хотя разумнее было придержать язык уже на простых числах. Гордость — мое слабое место.

— Интересно. — Каласади стер свои письмена, словно они могли представлять угрозу для непосвященных.

— И что, вы меня вычислили? — спросил я. — И какое же мое магическое число? — Я слышал много всяких историй о математиках. По большому счету, они мало чем отличаются от ведьм, астрологов и предсказателей, одержимых желанием заглянуть в будущее, раздающих ярлыки, обчищающих карманы простаков и дураков. Скажи мне сейчас математик что-нибудь о славе, уготованной принцу Стрелы, мне было бы трудно удержать себя в узде. А скажи он, что я родился в год Козла, я бы совершенно точно не смог сдержаться.

Марокканец улыбнулся, вновь обнажая свои черные зубы.

— Тройка — твое магическое число, — сказал он.

Я рассмеялся. Но лицо у марокканца было серьезным.

— Тройка? — Я покачал головой. — Выбор цифр большой. Тройка кажется немного… предсказуемой.

— Все предсказуемо, — сказал Каласади. — Суть моего искусства заключается в расчете вероятностей, которые порождают предсказуемость, а предсказуемость в свою очередь ведет нас к расчету времени, и в конечном итоге, мой друг, все сводится к вопросу о времени. Разве не так?

Его слова имели смысл.

— Но тройка? — Я махнул рукой, ощущая в этом что-то оскорбительное. — Тройка?

— Это первая цифра твоего магического числа. У тебя их целый ряд, — сказал Каласади. — Следующая — четырнадцать.

— Вот это уже другой разговор. Четырнадцать. Это я могу принять. — Я присел рядом с ним, поскольку, казалось, он не желал подниматься. — Но почему четырнадцать?

— Это твой возраст. Разве я ошибаюсь? — спросил он. — И это ключ к твоему имени.

— Имени? — Я напрягся; несмотря на жару, по спине побежали холодные мурашки.

— Я бы предположил с большой долей вероятности — Онорос. — Марокканец что-то написал на земле и поспешно стер.

— Скорее всего — Анкрат. И возможно — Йорг.

— Я поражен, как все это можно извлечь из цифры четырнадцать, — сказал я, размышляя, стоит ли свернуть ему шею и нестись со всех ног к пристани. Но не таким я хотел предстать перед отцом своей матери и ее братом. Не такого Йорга знала моя мать.

— Я вижу в тебе черты Стюардов. Особенно глаза, нос, и лоб тоже. Ты сказал, что ты из Анкрата, и это подтверждает твой акцент, цвет волос и лица. Почти все Стюарды получают имя Онорос. Ты мог бы быть бастардом, но кто обучает бастарда до интегрального исчисления? Но если ты законнорожденный, то, как Стюард из Анкрата, ты можешь носить имя Анкрата. А кто из них молод как ты? На ум приходит Йорг Анкрат. Ему около пятнадцати.

Я не был до конца уверен, прав ли я в том, что мне нравился этот нумеролог, но его знания и логика произвели на меня впечатление.

— Эффектно, — сказал я. — Далеко от истины, но эффектно.

Каласади пожал печами.

— Я старался. — Он кивнул головой в сторону столовой. — Обед ждет вас.

Я выпрямился и пошел через двор к столовой. Остановился.

— Но почему тройка?

Каласади нахмурился, словно пытался вспомнить что-то ускользнувшее.

— Три шага за пределы? Три ступеньки в карете? Три женщины, которые будут тебя любить? Три брата, потерянные в путешествии? Магия в первой цифре, математика во второй.

От слов «три шага» меня бросило в холодный пот, словно Каласади выжал из меня то, что я бы предпочел никому не показывать. Я ничего не сказал и продолжил свой путь. Перед глазами стояла ночь, черное небо рассекали молнии, страшно зияла пустотой карета, и я висел в терновнике.

Я не помнил, как оказался за столом, и гадал, сколько времени пройдет, прежде чем Каласади представит свои расчеты моему дяде. Он, вероятно, разрушит мою игру, но в этом нет опасности.

— Ты что, не голоден? — Напротив меня сидел тот самый стражник, что встретил меня у ворот. Солнечный.

Я посмотрел на свой обед и сделал усилие, чтобы вернуться на землю.

— Что это? Кто-то наблевал в мою чашку?

— Кальмар со специями. — Стражник сложил пальцы щепоткой и поцеловал, причмокнув: — Мма.

Я подцепил щупальце, сунул в рот — это уже само по себе было подвигом — и принялся жевать. Ощущение было такое, будто я жевал голенище сапога. Если б еще для пущего сходства поджарить это голенище на костре. И специи всегда кстати. Чуть соли, немного перца, лавровый лист в суп, пара гвоздичек в яблочный пирог. Однако на Лошадином Берегу, похоже, любили специи, обжигающие язык и вышибающие слезу. Но я один раз попробовал обжечься снаружи, и мне это не понравилось, поэтому я не видел смысла обжигаться изнутри. Я выплюнул щупальце обратно в миску.

— Настоящая гадость! — сказал я.

— Я бы съел это за тебя, — сказал стражник. — Но ты плюнул в чашку. Меня, между прочим, Грейсан зовут.

— Уильям из Анкрата, — сказал я, беря краюху хлеба и осторожно откусывая. Вдруг пекарь вместе с мукой сыпнул пригоршню перца в квашню?

— А что тут за марокканец? — спросил я и провел пальцем по зубам, словно «марокканца» было недостаточно, чтобы понять, кого я имею в виду.

— Ты встретился с Каласади? — усмехнулся Грейсан. — Он ведет здесь бухгалтерию. Чудеса творит с местными торговцами. Устраивает графу Хансу хорошие контракты. Но самое главное его достоинство в том, что он выдает жалование стражникам и никогда его не задерживает. Пять лет назад бухгалтерию вел монах Джеймс. Мы могли и месяц сидеть без гроша. — Грейсан покачал головой.

— И что, этот Каласади близок к графу и его сыну? — спросил я.

— Я бы так не сказал. Он просто ведет бухгалтерию. — Грейсан пожал плечами.

Мне такой ответ понравился, хотя было непонятно, почему такой талантливый человек играет такую относительно маленькую роль и не жалуется на это.

— Он мне нравится, — сказал Грейсан. — Иногда играет со стражниками в карты. Всегда проигрывает, и никогда не расстраивается из-за этого, и никогда не пьет наш эль.

— Ты думаешь, он хорошо играет в карты? — спросил я.

— Ужасно. Сомневаюсь, что он знает правила. Но, кажется, он любит играть в карты. Его тут все любят. И не притесняют за то, что в замке он единственный марокканец. А они имеют на это полное право. Потому что его соплеменники совершают набеги и обращают всех либо в язычников, либо в трупы.

— Марокканцы? — уточнил я. — И скоро мне придется с ними сражаться?

Остальные стражники, жуя кальмара, начали прислушиваться к нашему разговору. Я подумал: возможно, перец размягчал щупальца кальмаров, и без него их вообще было бы не прожевать.

— Вполне возможно, — сказал Грейсан. — Ибн Файед, халиф Либа, уже три раза в этом году посылал свои корабли. Ждем очередного нападения.

Неожиданно Грейсан замолчал и опустил голову.

— Шимон, мастер меча, — прошептал он. — Никогда раньше он сюда не заходил.

Мастер остановился у меня за спиной. Я сделал вид, что жую кальмара.

— Парень, — сказал Шимон. — Анкрат. Во двор. Мне сказали, что у тебя есть способности.

42

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Я слышал о мастере меча Шимоне. Макин рассказывал о нем. О его подвигах в молодости, как он побеждал королей, как создавал непобедимых героев и был легендой турниров. Я никак не ожидал, что он такой старый.

— Да, мастер меча, — сказал я и вышел за ним во двор.

Сказать, что он двигался как человек, отменно владеющий мечом, значит ничего не сказать. На вид он был таким же старым, как наставник Лундист, но он шел так, словно постоянно слышал песню меча.

Каласади вернулся к своим делам, и двор был пуст, лишь стояли у ворот стражники да прошла через двор служанка с корзиной грязного белья. Стражники из столовой вышли и толпились у дверей. Шимон не приглашал их последовать за собой.

Мастер меча повернулся ко мне лицом. Его ученый вид меня удивил — можно было принять за переписчика книг, если бы не загорелое на солнце лицо и орлиный взгляд. Он обнажил свой меч. Такой же ничем не примечательный клинок, какой выдали мне.

— Ты готов, юноша? — спросил он.

Я обнажил свой меч, соображая, как лучше вести эту игру. Каласади, возможно, уже рассказывает моему дяде, кто я такой на самом деле, так почему же не воспользоваться подвернувшимся случаем?

Я сделал сильный выпад, наши мечи скрестились, но он не исполнил тот хитрый трюк с разворотом кисти, каким воспользовался принц Стрелы, он просто выбил у меня меч. Я услышал, как стоявшие у столовой стражники засмеялись.

— Старайся лучше, — сказал Шимон.

Я улыбнулся и поднял меч. На этот раз я сделал выпад, намереваясь проткнуть его клинком. Он снова воспользовался хитрым трюком, но я развернул кисть и удержал меч в руке.

— Уже лучше, — сказал мастер меча.

Я атаковал его комбинацией коротких точных уколов, ее я отрабатывал с Макином. Он парировал мои выпады без видимых усилий, отвечая на каждый контратакой, которую мне едва удавалось сдержать. Двор наполнился звоном металла. Я почувствовал, как музыка стали захватывает меня. Почувствовал, как холодный покой разливается по всему моему телу. Я слушал эту музыку. Без каких-либо мыслей в голове я бросился в атаку, наносил рубящие удары сверху, снизу, делал ложные выпады и движения, вкладывал всю свою силу в верно выбранные моменты, все мое тело ожило в движении, и только голова оставалась неподвижной. Я увеличил темп, потом еще больше, и еще. Были мгновения, когда я не видел ни своего, ни его клинка, только очертания наших тел; ритм танца подсказывал мне, какое сделать движение, как блокировать удар. Мечи звенели, завораживая быстрой ритмичной музыкой.

Суровое лицо старого мастера, казалось, не могло улыбаться, но улыбка прорвалась сквозь маску суровости. Я, как идиот, улыбнулся в ответ, обливаясь потом.

— Достаточно. — Мастер отступил.

Я с трудом удержал порыв, продолжая атаку, последовать за ним и опустил меч. Был особый восторг, в том, чтобы не размышляя, превратившись в чистый поток, жить на острие клинка. Сердце колотилось, я весь взмок, но не испытывал ни малейшей злости, которая обычно рождается в бою, даже учебном. В поединке с мастером меча мы творили красоту.

— Ты мог бы меня поразить? — тяжело дыша, спросил я. Старый мастер сохранил спокойный ритм дыхания.

— Мы оба выиграли, юноша, — ответил он. — Если бы я взял победу только себе, мы бы оба проиграли.

Для себя я расшифровал его ответ как «да». Но я понял смысл его слов. Я надеялся, что мне достало бы благородства отступить, если бы я увидел, что он слабеет. Не сделать этого — значит разрушить момент.

Шимон вернул свой меч в ножны.

— Можешь продолжать свой обед, стражник, — сказал он.

— И это все? — спросил я, когда он развернулся, чтобы уйти. — Никакого совета не дадите?

— Ты не старался в начале и слишком старался в конце, — сказал мастер.

— Но это не касается моей техники.

— У тебя есть талант, — проговорил он. — Надеюсь, не единственный. Возможно, другие таланты принесут тебе больше счастья.

И он ушел.

— Невероятно, — сказал Грейсан, когда я уселся за стол на свое место. — Ничего подобного видеть не приходилось.

Я не успел досыта погреться в лучах своей славы. Раздался звук колокола, он оповещал, что обед закончен, и я должен отправляться охранять Мрачные ворота.

Мрачные ворота сводили меня с ума. Я серьезно задумался над тем, чтобы открыться деду. Но мне также хотелось посмотреть изнутри, как устроен его двор, как живут мои родственники, какие они на самом деле. Мне хотелось заглянуть в глубину своего рода, не тревожа его своим внезапным появлением.

И следующую ночь я спал в помещении кордегардии, и проснулся, чтобы приступить к своим новым обязанностям. Похоже, Каласади не открыл дяде мою тайну. Думаю, он рассчитал, что, как только раскроется, кто я, это даст мне определенное влияние, и он не хотел получить в моем лице врага. А если он не раскроет мой секрет, кто узнает, что он им владел? И не будет ему никакого порицания за то, что он не вывел меня на чистую воду.

Моей новой обязанностью было охранять леди Агату, двоюродную сестру моего деда, которая уже несколько лет жила в Замке Морроу. Пожилая толстая дама была в том возрасте, когда ее вес начал таять, что свойственно глубокой старости. Как бы долго мы ни жили, умирать будем высохшими. Леди Агата любила все делать медленно. На меня она не обратила особого внимания, лишь ахнула при виде моего ужасного шрама и поинтересовалась, почему к ней не приставили более симпатичного стражника. К ее возрастным морщинам прибавилась обвисшая кожа, что свойственно полным людям, теряющим вес. Она походила на гигантскую рептилию, сбрасывающую кожу. Я следовал за ней по замку черепашьим шагом, что давало мне возможность хорошо его осмотреть, по крайней мере, ту его часть, что простиралась между уборной, обеденным залом, спальней леди Агаты и дамскими залами.

— Будь спокойным, мальчик, ты такой беспокойный, — сказала леди Агата.

Я попробовал в течение пяти минут простоять, не пошевелив ни единым мускулом. Начал практиковать такую неподвижность и полное молчание.

— Не надо быть таким быстрым со мной, — сказала леди Агата. — Твои глаза непрестанно перебегают с одного предмета на другой. Ты не можешь быть спокойным. И ты слишком много думаешь. Я вижу, что ты и сейчас думаешь.

— Извините, леди Агата, — сказал я.

Она фыркнула, беззвучно пошамкала губами, отчего затряслась челюсть, и откинулась на спинку кресла, утопая в черных кружевах.

— Играй, — велела она молодому музыканту с красивым и печальным лицом. Его талант и приятная внешность приковывали внимание леди Агаты и еще трех пожилых дам, расположившихся в одном из залов.

Казалось, что в эти залы женщины Лошадиного Берега приезжали умирать. Здесь не было ни одной дамы моложе шестидесяти.

— Ты снова создаешь беспокойство, — прошипела леди Агата.

— Прошу прощения.

— Сходи в винный погреб и принеси мне кувшин вина, красного веннита, лучше с южных склонов, — велела мне леди Агата.

— Мне нельзя оставлять вас без присмотра, — ответил я.

— Я под присмотром, у меня здесь Риальто, — она махнула рукой в сторону музыканта. — Я люблю вино из погреба. Я не знаю, что они с ним делают на кухне, но они его портят. Думаю, держат в кувшине открытым. Эти девчонки на кухне такие бездельницы, — заметила она, обращаясь к дамам, а потом ко мне: — Иди, мальчик, и побыстрее.

Я сомневался, что Риальто сможет защитить леди Агату от злобной осы, не говоря уже о более серьезной угрозе, но я чувствовал, что она станет злиться, если я буду ей перечить, и я не стал перечить, пошел в погреб.

Я не сразу нашел дорогу к нужному погребу; после нескольких неверных поворотов я наконец добрался до него. То, что это погреб, можно было определить по крепкой двери, второй такой после дверей в сокровищницу. И это понятно: даже самые преданные слуги не упустят случая стащить бутылку вина.

Чтобы попасть в погреб, мне вначале нужно было найти повара, который бы открыл мне дверь. Я видел, как он вышел из кухни, сел на стул у дверей, вытащил из фартука баранью ногу и начал ее есть.

— Кувшины у самой двери. Выбирай любой. Да смотри, кран крепко закрывай, чтоб не капал. Красный веннит в самом конце, слева, на бочке двойной крест и корона.

Я зажег фонарь от его фонаря и вошел в погреб.

— Остерегайся пауков, — сказал мне вслед повар. — Те, что поменьше, коричневые, самые паршивые. Смотри, чтоб не укусили. — Говоря «поменьше», повар изобразил указательным и большим пальцем круг, который вовсе не показался мне маленьким.

Погреб тянулся вперед ярдов на десять, на полках лежали бочки, по большей части непочатые, и лишь отдельные — с пробками-кранами. Я шел по узким проходам, протиснулся мимо грузовой тележки и нескольких пустых бочек.

Все бочки с красным веннитом были запечатаны, кроме одной пустой. По всей видимости, выпита она была леди Агатой. Запасного крана и инструментов вставить его нигде не было видно. За грудой пустых бочек под слоем грязи и плесени я разглядел дверь. Она смотрелась слишком заброшенной, чтобы быть дверью кладовки, но поиск молотка и крана был хорошим предлогом заглянуть за эту дверь. В глубине души я был исследователем, в любом случае я прибыл в замок, чтобы сунуть здесь нос в каждую щель. То, что аристократы прячут в своих подвалах и темницах, может многое рассказать о них. Мой отец держал моих братьев с большой дороги в подземельях, где их пытали и убивали. Я не стану утверждать, что они этого не заслуживали.

Жестокий, но справедливый, так говорили о моем отце. Больше жестокий.

Мне пришлось изрядно повозиться с дверью, поднимая и дергая ее, пока она не открылась настолько, чтобы я смог протиснуться внутрь. За дверью была витая лестница, которая вела вниз. Ступени из тесаного камня, но сам колодец внизу из литого камня — работа Зодчих. Колодец спускался вниз футов на пятьдесят, до коренной породы. На дне арочный проход вел в четырехугольную камеру, где практически все пространство занимала какая-то закопченная машина из цилиндров, болтов и круглых пластин. Лампы накаливания, три из примерно двадцати, горели и давали тусклый свет, конечно, не такой яркий, как в Высоком Замке.

Я подошел к машине и провел рукой по одной из многочисленных труб. Мои пальцы сделались черными, а на трубе обнажились полоски поблескивавшего серебром металла. Вся машина едва ощутимо вибрировала, послышался звук тяжелых шагов по каменному полу.

— Уходи отсюда. — Возник старик, будто мгновенно нарисованный чьей-то невидимой рукой. Я бы сказал, призрак старика, потому что только свет составлял его тело. Сквозь него я видел машину, плоть не имела цвета, словно сделана из тумана. На нем были белые облегающие одежды странного кроя, и время от времени его тело мерцало, словно мотылек пролетал перед тем источником света, поток которого его создавал.

— Щас, — ответил я.

— Ха! Надо же такое придумать. — Он усмехнулся. По виду он мог бы быть братом мастера меча Шимона. — Большинство людей с криками убегают, стоит мне только сказать: «Бу!»

— Я достаточно призраков повидал, старик, — похвалился я.

— Ну конечно, мальчик, — ответил он. Можно было подумать, что он нарочно поддакивает мне. Это казалось странным, если принять во внимание то, что он сам был призраком.

— Как давно ты обитаешь в этом подвале, и что это за машина? — спросил я. С духами и привидениями всегда нужно говорить конкретно. Они имеют привычку таять, так и не успев дать ответа.

— Я не призрак. Я отражение исходного факта. Человек, чьей копией я являюсь, прожил еще четырнадцать лет после того, как я был отражен…

— Когда это было?

— …и умер более тысячи лет назад.

— Ты призрак Зодчего? — спросил я. Все это мне показалось выдумкой. Даже призраки не живут так долго.

— Я — алгоритм. Скопирован с Фекслера Брюза, мои реакции перенесены с шести факторов данных, которые собирались с человека в течение его жизни. Я — его эхо в пространстве.

Я мало что понял из его слов.

— Какие данные? Цифры? Подобные тем, что Каласади записывает в свои бухгалтерские книги?

— Цифры, буквы, книги, картины, мгновения жизни, выхваченные тайно, фразы, произнесенные во сне, выкрики во время соития, химические анализы, публичные выступления, уединенные медитации, почерк, образцы ДНК. Все это данные.

— Что ты можешь для меня сделать, призрак? — Его тарабарщина ничего для меня не значила. Похоже было, что за ним наблюдали и его историю записали в машину, и сейчас эта история рассказывалась мне, хотя сам человек был пылью на ветру.

Фекслер Брюз пожал плечами.

— Я старик на склоне лет. Но дело не только в этом. Я копия старика на склоне лет.

— Ты можешь раскрыть мне секреты. Дать силу древних, — сказал я. Я не думал, что он действительно мог это сделать, иначе мой дед уже давно был бы императором. Но почему бы не попробовать.

— Ты не сможешь понять моих секретов. Существует разрыв между тем, что я говорю, и тем, что ты можешь понять. Вы сможете преодолеть этот разрыв лет через пятьдесят, если перестанете убивать друг друга и оглянетесь вокруг себя.

— А ты попробуй. — Мне не понравился тон его ответа. В конце концов, то, что стояло передо мной, было всего лишь представлением театра теней, историей, которую мне рассказала машина из шестеренок, пружин и магии, соединенных вместе тайным огнем Зодчих. — Что она делает? — Я легонько стукнул машину носком сапога. — Для чего она здесь?

Фекслер недоуменно посмотрел на меня, моргая глазами. Возможно, он часто так делал, и машина сохранила это в памяти.

— У нее много функций, юноша. Самые простые ты можешь понять: например, она качает и очищает воду. Другие функции лежат за пределами твоего понимания. Это концентратор, часть сети, у которой нет пределов, инструмент изучения и передачи информации, находится здесь в целях безопасности. Для меня и таких, как я, это — одно из многих окон, через которые мы смотрим на маленький мир из плоти.

— Маленький? — Я улыбнулся. Он жил в металлическом ящике, размерами не больше гроба.

Фекслер недовольно нахмурился.

— У меня много дел, а ты иди играть куда-нибудь в другое место.

— Вначале ты мне расскажи, — не отступал я. — Мой мир. Он не такой, как я читал о нем в древних книгах. Когда там говорится о волшебстве или призраках, это похоже на сказку, которой пугают детей. Но я видел ходячих мертвецов, видел мальчика, который одной лишь мыслью разжигал внутри себя огонь.

Фекслер нахмурился, словно задумался над тем, как лучше объяснить.

— Представь себе, что реальность — это корабль с заданным курсом, его руль зафиксирован в определенном положении абсолютной константой.

Я подумал, не выпить ли мне, чтобы заработало воображение. Вино в бочках показалось как нельзя кстати сейчас.

— Наше величайшее достижение и гибель заключались в том, что мы хотели повернуть это колесо хотя бы чуть-чуть. Роль наблюдателя очень важная, мы это поняли. Если дерево падает в лесу, и этого никто не слышит, то это означает, что дерево произвело звук и вместе с тем не произвело. Если этого никто не видит, то дерево одновременно стоит и упало. Кот одновременно жив и мертв.

— А при чем здесь какой-то кот?

Призрак Фекслера Брюза вздохнул.

— Мы практически стерли границу между мыслью и материей…

— Я слышал об этом, — сказал я. Ферракайнд говорил мне нечто подобное. Этот призрак Зодчих страдает той же самой формой безумия? Нубанец говорил о стирании границ, о том, что истончается покров между жизнью и смертью.

— Зодчие творили волшебство? Делали это с помощью машин?

— Это не волшебство. — Фекслер покачал головой. — Мы изменили константы. Всего лишь чуть-чуть. Усилили связь между желанием и его осуществлением. И сейчас дело уже не в том, упало дерево или не упало. Если человек воли достаточно сконцентрируется, то упавшее дерево будет стоять. Кот-зомби будет ходить и мурлыкать.

— Что такое зомби?

Последовал новый вздох. Фекслер исчез, и свет погас. Погас даже мой фонарь.

Я поднялся вверх по лестнице в полной темноте, меня укусил паук, и леди Агата устала ждать, когда же я, наконец, принесу вино.

43

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Я пришел в столовую с распухшей рукой и больной головой. Яд паука замедляет движение мысли и вызывает галлюцинации, такие страшные — захочешь придумать, не придумаешь. А мое воображение было моим проклятием.

Стражники внутреннего двора и стражники, охранявшие стены замка, редко сходились во мнениях, но что касается меня, они единогласно решили, что я тупой северянин и что я, вероятно, не скоро смогу прилично махать мечом.

Было воскресенье, и по такому случаю повар приготовил для нас особый обед — улитки в чесночном соусе и вине с шафрановым рисом. Улиток собирали на склонах близлежащих скал, размером они были с кулак ребенка. Но если смотреть правде в лицо, улитка — это слизняк в шляпе. И воскресное блюдо походило на большую соплю в крови. Я не мог понять, почему жители Лошадиного Берега с таким упорством и вожделением едят всякую гадость. Испытывая тошноту уже от одного только вида местного деликатеса, я попробовал рис. Очевидно, граф Ханса высоко ценил своих стражников, если жаловал нам шафран, который считался специей королей и стоил баснословных денег. Все, что я могу сказать, — он имел вкус горького меда, что вызвало у меня отвращение. Дальше лакомиться шафрановым рисом мне не хотелось, и я решил остаться голодным.

Я отправился спать с горбушкой хлеба и вскоре погрузился в сон с яркими сновидениями.

Тот факт, что я был схвачен спящим, вернее, во время сна, я приписал укусу паука, но истина заключалась в том, что, если ты будешь вскакивать и набрасываться с мечом на каждого, кто приблизился к тебе в спальне стражников, то вскоре ты перебьешь ползамка.

Я проснулся от того, что сильные руки схватили меня за запястья и щиколотки, и сразу понял, что бесполезно дергаться и брыкаться, я не смогу помешать тащить меня по коридорам, а затем вниз по лестнице до камеры подземной темницы. Они с уважением отнеслись к моей способности хорошо их отделать, поэтому, чтобы удалиться в целости и сохранности, они ударили меня под дых: двое держали меня, растянув руки в стороны, а один со всей силы ударил. Я слышал, как они убегали, громко хлопнув дверью, звук гулом повис в воздухе, который я жадно хватал ртом, превозмогая позывы к рвоте.

Кричать мне всегда казалось глупой затеей. Будто я хочу помочь людям, которые бросили меня в подземелье, понять, что они поступили плохо. Поэтому кричать я не стал. Сел на пол и принялся размышлять. Возможно, Каласади все-таки выдал мой секрет, и мою семью эта новость не привела в восторг. Или, что более вероятно, стало известно о моем посещении тайного подвала в винном погребе, где находилась машина Зодчих, и было принято соответствующее решение.

Так я сидел и размышлял около часа. В маленьком окошке камеры появилось лицо. Глупый поступок, по моему мнению, потому что, если бы я хотел, я бы ножом, который мне оставили, искромсал это лицо.

— Приветствую вас, лорд Йост, — сказал я.

Я видел его кратко, перед тем, как он передал меня на попечение капитану Ортензу, но у него было худощавое лицо и маленькие черные усики, и потому его легко было узнать.

— Уильям из Анкрата, — сказал он. Он произнес слова медленно, словно не верил в их истинность.

Сидеть на полу было жестко и холодно. Я понял, что, вероятно, выберусь отсюда значительно быстрее, если дам ему возможность сказать все, что он хочет.

— Каким ядом ты пользовался, Уильям? — спросил он.

В тусклом свете я посмотрел на свою руку. В том месте, где меня укусил паук, рука сделалась бордовой.

— Яд? — спросил я.

— Я пришел сюда не в игры играть, юноша. Я оставлю тебя гнить здесь. Если они умрут раньше, чем ты заговоришь, граф выпишет мавританских палачей поработать с тобой.

Лицо исчезло.

— Подождите! — Я быстро вскочил на ноги, идея с мавританскими палачами мне не понравилась. Какими бы ни были палачи, упоминание о них не может вызвать ощущение комфорта. — Скажите, что случилось, и я все расскажу. Клянусь Иисусом.

Лорд развернулся и собрался уходить.

Я бросился к двери и припал к окошку.

— Я могу спасти их, — солгал я. — Только скажите, кто пострадал.

Лорд Йост повернулся, и я вознес хвалу не небу, а тому, кто надоумил людей лгать.

— У всех стражников дневной смены бредовое состояние, — сказал он. — Несколько из них ослепло.

— Я единственный в нормальном состоянии, и потому меня сочли виновным?

— Очевидно, что ты — ассасин. Возможно, один из тех, кто состоит на службе у Олидана из Анкрата. Если ты дашь противоядие, я гарантирую тебе быструю смерть.

— У меня нет противоядия, — сказал я, недоумевая, кому понадобилось травить стражников.

— Какой яд ты использовал? Ты обещал все рассказать.

— Если я ассасин, почему вы думаете, что я сдержу данное обещание? Я не могу их вылечить, потому что я никого не травил.

Лорд Йост сплюнул (неаристократический жест), развернулся и пошел прочь.

— Подождите. Это могли сделать марокканцы. Зачем королю Олидану травить стражников? Он не собирается посылать армию за тысячу миль, а марокканцы планируют набег.

Он повернул за угол.

— Я не отравился, потому что я ничего не ел! — закричал я ему вслед.

Эхо шагов стихло.

— Потому что ваша еда — дерьмо! — крикнул я.

Я был один.

В темноте ко мне пришел мертвый ребенок, он мрачно наблюдал за мной, голова безвольно висела на сломанной шее. Миллион раз я гадал: неужели там, на кладбище, я убил Катрин? Был ли это мой ребенок, который никогда не родился, потому что я убил его мать? Или это был один из тех детей, чья кровь на моих руках? Дети Геллета. И потребовался монстр, чтобы сделать их реальными для меня. Монстр не по внешнему виду. Монстрами я называл Гога и Горгота. Челла и я были мерзкими по своими делами, но не внешне.

Но почему отравили стражников? Это могли сделать марокканцы, но им вряд ли удастся захватить замок в результате одного набега, они не могут отравить всех воинов до единого. И неразумно таким способом оповещать о своем нападении. Неразумно предупреждать, если ты планируешь молниеносный налет на удаленные города и церкви.

Меня осенило, и словно железными тисками сдавило желудок, водянистая блевотина изверглась фонтаном на пол камеры. Я упал на руки.

— Черт.

Мрак обступил меня и давил, я прижался щекой к холодному каменному полу. Шрам горел, словно светящиеся осколки Гога все еще были там.

Возможно, и я был отравлен. Но почему яд так долго действует на меня? Конечно же, не по причине моего крепкого северного телосложения и здоровья. И я практически ничего не ел. Краюху хлеба. И ложку горького риса.

Меня нужно было изолировать. И камера подземелья подходит для этого как нельзя лучше. Кто-то побеспокоился, чтобы я никуда не смог пойти, каким бы сильным ни было мое желание.

Я поднялся и подошел к двери. Лорд Йост ушел и унес с собой фонарь, света почти не было — лишь несколько пыльных лучей: возможно, пробивалось солнце, освещавшее внутренний двор, если там был день, или это горел факел в конце коридоров, по которым меня тащили. В любом случае этого призрачного света для глаз, привыкших ориентироваться в темноте, было достаточно, чтобы разглядеть углы и случайные детали. Я осмотрел маленькое окошко в двери. Мог бы просунуть в него руку, если бы не решетка. Деревянные планки в три пальца толщиной. Твердая древесина. Потребуется неделя, чтобы ножом проделать отверстие.

Что-то быстро пробежало у меня за спиной. Крыса. Я мог определить ее в темноте по шуму. Я метнул кинжал. У братьев была такая игра. Поражать в темноте крысу. Грумлоу был лучшим игроком. Мы часто просыпались и находили крысу, пришпиленную к земле кинжалом. Случалось, неприятно близко от моей головы.

— Попалась.

И поскольку утра ждать не надо было, я рукой на ощупь нашел крысу и вытащил нож. Вернулся к двери с решетчатым окошком. Надавил на решетку, проверяя, насколько прочно она крепится. Прочно. Забавно, как часто наша жизнь зависит только от твердой полоски металла. Лезвия ножа, кандалов, гвоздя. Горгот, наверное, одной рукой вырвал бы эту решетку. А я не могу. Я дергал, пока не содрал кожу на руках. Никакого результата.

Отступил от двери и снова сел на пол. Погрузился в размышления. В результате я подошел к окошку и стал истошно кричать и просить выпустить меня.

Так я кричал, пока не осип, но в конце концов свет сделался ярче, и он приближался. Раскачивался в такт фонарю.

— Заткни свой рот, мальчишка, а не то…

— Ты будешь кричать вместо меня? — спросил я, прижимаясь к двери.

— А ты хотел бы, чтобы я это сделал? Открыл тебе дверь? Я слышал о бое с мастером меча Шимоном. Посули мне золотой, но даже тогда я не открою тебе. Ни за что. И если ты сейчас не заткнешься, то я помогу тебе.

— Послушай, прости. Давай поговорим по-другому. — Я просунул в окошко часы и опустил их так, чтобы они попали на выступ рамы. — Вот, возьми, они стоят сотню золотых. Просто принеси мне что-нибудь поесть.

Я присел и вслушивался в звуки. Напряженно вслушивался.

Тюремщик подошел, чтобы проглотить наживку, я просунул руку, обдирая локоть, в отверстие для подачи еды, которое находилось внизу двери, и схватил его за лодыжку. Резкий крик, и тюремщик упал. Я покрепче обхватил его и потянул ногу к отверстию, он не сопротивлялся.

— Проклятье.

При падении этот болван ударился головой и потерял сознание. Я собирался ножом отсечь ему пальцы, если он не даст мне ключ. Трудно запугать человека, когда он без чувств.

Я взял убитую крысу. Она была еще теплой.

Способов использовать дохлую крысу не так уж много. В другой раз я расскажу о них подробнее. Тот способ, который я выбрал, был не самый простой. Заставить дохлую крысу снова бегать оказалось сложнее, чем заставить брата Роу нырнуть в грязь. Трудно понять ее и влезть в ее шкуру. Я готов был уже отказаться от этой затеи, как мне пришло в голову сконцентрироваться на чувстве голода, и крыса задергалась у меня в руках. Как выяснилось, даже дохлая крыса не перестает думать о поисках пищи. Но мне пришлось еще немало постараться, прежде чем я выпустил крысу в отверстие для подачи еды.

В свете фонаря тюремщика, который он, слава Богу, успел повесить на крюк перед тем, как потянул руку к моим часам, я отправил крысу на поиски.

В ее крошечный мозг я послал мысль грызть ремешок на поясе тюремщика, на котором висело кольцо с ключами. Когда она перегрызла ремешок, я велел крысе толкать кольцо с ключами ко мне. В изолированной камере невозможно открыть дверь изнутри, но в любой системе есть свой изъян. Я позволил крысе умереть во второй раз и вышел в коридор — свободный человек после нескольких часов заключения!

Желудок сводило, но я не чувствовал, что умираю. Легкое головокружение, незначительная мутность мыслей, но это обычные признаки пробужденной некромантии. Если я все же был отравлен, то тот, кто это сделал, сделал свою работу плохо.

Я вставил в рот тюремщика кляп из лоскутов одежды и запер в камере, которая только что была моей. Заглянув в соседние, я нашел, что мой дед не был любителем держать заключенных. Из чего следовало: либо он их всех казнил без промедления, либо правил легкой рукой.

Осторожно двигаясь по коридору, я дошел до стола тюремщика, на него сквозь отверстие в потолке падал лунный свет. Было поздно, но полночь еще не наступила. И у меня еще было время подумать, чем я и занялся. Если бы я хотел отравить своих врагов, я бы не стал ограничиваться тридцатью стражниками. Я бы опустошил трон и все здесь перевернул вверх дном. Но отравить кого-нибудь — не такое уж легкое дело. За кухней дворца пристально наблюдают, поварам доверяют в той же степени, что и брадобреям, которые с бритвой подходят к святейшему горлу. Свежие овощи — картошку, морковку и тому подобное — трудно отравить, сухой провиант покупается инкогнито, привозится и тут же запирается в кладовой.

Я вышел из подземной тюрьмы. На мне все еще была форма стражника, и единственный стражник у двери беспрепятственно позволил ударить себя головой о стену. К сожалению, обожженное лицо трудно спрятать. Нельзя все время быть повернутым к миру неповрежденной стороной лица. Я нашел окно, которое вело на крышу.

Сидя прислонившись спиной к главной трубе, вытянув ноги на глиняной черепице, покрывавшей крышу над парадным залом замка, я думал.

Не о слизняках — простите, улитках. Я их даже не отведал. А о рисе. Отравленном рисе? В кипящей воде он впитает весь яд. А шафран? Его можно было купить на любом судне в порту. Как часто пополняются запасы специи, унция которой стоит дороже золота? На каких судах ее привозят? Кто из Сотни покупает такую дорогостоящую специю? Сложив вместе все ответы… какие шансы… какие варианты просматриваются? Одно размышление о сопоставлении и вычислении заставило мое сердце екнуть.

Каласади!

Я скатился по черепице, надеясь, что она не последует за мной. Добрался до широкого каменного желоба, перебрался через него и стал искать, где у него наиболее надежное место. Закончить свою бытность королем, свалившись с семидесятифутовой крыши и разбившись в кровавое месиво, не входило в мои амбициозные планы. Я слышал приглушенные голоса, доносившиеся из комнат замка, шум моря, катившего волны на прибрежные скалы, непрерывное жужжание и стрекот ночных насекомых, наводнявших Лошадиный Берег.

Замок Морроу печется на южном солнце большую часть года. Зимы здесь ненастные, с ветрами и бурями, но температура слишком низко не опускается. И поэтому окна здесь большие и ставнями не закрываются с ранней весны до поздней осени.

Крепко уцепившись руками за край желоба, а левую ногу поставив под нижний ряд черепицы, я повис и заглянул в окно парадного зала.

Дальний край стола был сервирован серебряной и хрустальной посудой. Настенные лампы давали ровный мягкий свет, масло не коптило. Слуга внес три графина с вином: два с белым, один с красным. Высшего ранга стражники в пышных одеждах с плюмажами на шляпах стояли в шести точках по периметру зала.

Слуга вышел. Минуты тянулись. Кровь приливала к голове, в глазах появились покалывание и зуд, пальцы, вцепившиеся в желоб, немели. Внизу, во дворе, я услышал шум. Какая-то суматоха. Я решил не двигаться. Суматоха улеглась.

Наконец черная дубовая дверь открылась, двое слуг вошли, держа половинки дверей широко распахнутыми, пропуская моего дядю и леди Агату. Служанки предусмотрительно отодвинули стулья, позволяя им сесть за стол. Вошли еще две дамы. Я узнал их: те самые старухи, что слушали музыку с леди Агатой в дамском зале. Вошел толстый молодой человек, несмотря на жару, в синем бархатном костюме. Вошла в сопровождении пажа моя бабушка, которую я однажды видел в Высоком Замке. Она шла неверными шагами, волосы совершенно белые, кожа бледная и тонкая. Затем мой дедушка сел во главе стола на стул с высокой спинкой. Граф Ханса меня удивил. Он выглядел не намного старше моего отца, крепкий мужчина с короткой седой бородой и длинными густыми волосами, в которых видны были черные пряди.

Появились слуги с серебряными блюдами, накрытыми крышками.

По моему носу скатилась капля пота и упала в темноту. В голове гудело от прилива крови.

Как по мановению волшебной палочки слуги одновременно сняли крышки с блюд, открывая глазам деликатесы вечерней трапезы. Никаких улиток и риса.

Я соскользнул ногами с крыши с меньшей грацией, чем ожидал, и неловко забрался в окно, уселся на край, держась за него обеими руками. Я едва не сорвался вниз. Заниматься акробатикой после того, как повисел вниз головой, не рекомендую.

Я надеялся какое-то время оставаться незамеченным, но, похоже, одна лишь леди Агата в парадном зале не смотрела вверх.

К чести лорда Роберта, когда толстый юноша вскочил на ноги, а дамы завизжали, он приказал стражникам закрыть собой графа. Граф Ханса сделал глоток вина и громким голосом произнес:

— У меня был внук по имени Уильям Анкрат.

— А у меня был брат с таким именем, — громко сказал я в ответ.

При этих словах мой дядя поднялся.

Быстрым движением я метнул нож. Он попал в центральную тарелку, и желтые дольки картофеля разлетелись по столу с брызгами морской соли и раздавленными зернами черного перца. От укуса паука мои пальцы распухли и плохо сгибались, поэтому нож пролетел ближе к уху пожилой женщины, чем я рассчитывал.

И снова женский визг.

— Ах, это тот дьявольский мальчишка! — закричала леди Агата, наконец-то посмотрев на меня.

— Тебе не понравилась сервировка стола… племянник? — спросил лорд Роберт.

— Думаю, если вы отведаете с этой тарелки, у меня больше не будет родственников на юге. И тогда фактически я стану законным наследником графства!

— Тебе лучше спуститься в зал, Йорг, — сказал мой дед.

К моему стыду, мне пришлось воспользоваться лестницей. Спрыгнув вниз, я бы переломал ноги, а спускаться по внутренней стене парадного зала было невозможно — слишком гладко оштукатурена. Слезать по лестнице задницей в зал — не самое впечатляющее появление, но я только что спас им жизни.

— Ты думаешь, наша еда отравлена? — спросил дед.

Я взял серебряную вилку и насадил на нее дольку картофеля.

— Позовите Каласади и попросите его попробовать.

Лорд Роберт нахмурился.

— Из того, что мы в конфликте с Ибн Файедом, не означает, что все марокканцы будут строить козни против нас.

Граф Ханса кивнул стоявшему рядом с ним стражнику, и тот отправился выполнять поручение.

— И все же он виновен, — сказал я. — И если нет иных доказательств, кроме как заставить его попробовать шафран, почему же этого не сделать?

— Шафран? — спросил граф.

— Спросите, и вы узнаете, что недавно была новая поставка на кухню, должным образом скрепленная печатью ввиду своей особой ценности и во избежание проверки с вашей стороны. Это, возможно, часть большого груза, который предназначен убить богатое население побережья. На первый взгляд, случайный акт бессмысленного уничтожения. Но я знаю человека, который мог рассчитать вероятность попадания части этого груза на ваш стол, граф Ханса. Человека, который знал, кто я такой, и выбрал меня на роль злодея, надеясь, что я, в соответствии со своей родословной, идеально сыграю эту роль.

— Хочешь сказать, еще больше дров наломаешь? — спросил лорд Роберт, легкая улыбка пряталась в уголках его губ.

На мгновение я задумался, возможно ли, что Каласади учел и мой приезд, и я был не случайной жертвой, на которую можно списать свое преступление, а частью объемного расчета. Я отогнал эту мысль как весьма неприятную.

— Наш математик совершил только одну ошибку. Возможно, даже несправедливо будет назвать это ошибкой. Я полагаю, он обдумал возможность и решил, что риск минимальный. Он никак не предполагал, что вы позволите повару так нерационально использовать драгоценный шафран для воскресного ужина стражников.

Вернулся стражник.

— Каласади нет ни в его комнатах, ни в обсерватории, граф Ханса.

Оказывается, Каласади покинул замок, как только стало известно об отравлении стражников.

Из дневника Катрин Ап Скоррон

26 марта, 99 год Междуцарствия

Реннатский лес. Ранний вечер

Я подумала, что можно было бы сделать надпись на могиле Ханны. Сарет говорит, раз я повсюду таскаю с собой этот дневник, это значит, у меня в жизни ничего нет, поэтому я не могу с ним расстаться. Людям, которые действительно живут, не нужно описывать каждую минуту жизни, они слишком заняты. Но Сарет уже целый год не покидает Высокий Замок, и пока этот ребенок высасывает из нее молоко, я сижу в Реннатском лесу в окружении монстров!

Великан, десять футов ростом, полный рот острых зубов и глаза-щелочки. Вначале он просто наблюдал за мной со стороны, сейчас стоит и что-то вырезает на стволе большого упавшего дерева, вырезает не ножом, а черным ногтем на пальце толщиной с мое запястье.

Второй монстр — маленький мальчик. Худой и почти обнаженный, на теле черно-красные пятна, похожие на языки пламени. Он бегает от одного куста к другому, прячется и наблюдает за мной большими черными глазами. Когда он бежит, видны его когти.

Я вся в смятении. Я не хочу думать о том, что сказал Йорг.

Маленького монстра зовут Гог. Он говорит, что такое имя ему дал Йорг, так звали библейского великана. Я ему сказала, что в таком случае должен быть еще и Магог. Маленький монстр опечалился, и в лесу вдруг стало очень жарко, словно вернулась середина лета.

— Кем ты будешь, когда вырастешь, Гог? — спросила я маленького монстра, чтобы отвлечь его от грустных мыслей.

— Я буду большим и сильным, — ответил он, — чтобы сделать Йорга счастливым. И я хочу стать счастливым, чтобы Горгот перестал печалиться из-за меня. — Он посмотрел на великана.

— А что ты хочешь для себя? — спросила я его.

Он посмотрел на меня своими большими черными глазами.

— Я хочу спасти их, — сказал он, — как они спасли меня.

Люди Йорга выглядят так, как будто они всю жизнь провели на дорогах. Они бандиты, а не королевская свита. Сэр Макин, о котором они говорят, что он настоящий рыцарь, такой же грязный, как и остальные. Его кольчуга в засохшем навозе, и воняет от него, как от сточной канавы. Но, даже грязный, он ведет себя по-особенному. По крайней мере, у сэра Макина есть манеры.

Среди них есть один, которого они называют Красный Кент, он старается быть вежливым. При каждом слове он повторяет «миледи» и кланяется беспрестанно. Выглядит комично. Когда я поблагодарила его за воду, которую он мне принес, он покраснел до корней волос. Думаю, за свою способность так краснеть он и получил свое прозвище.

Когда Кент мне не прислуживает, он что-то стругает и вырезает ножом с черной ручкой, сидя прислонившись к дереву спиной. Он вырезал волка, который будто бы выходит из леса и рычит на мир людей. Он сказал, что когда-то был лесником. Когда-то очень давно.

И еще есть юноша по имени Сим. С очень тонкими чертами лица, как у артиста, что на прошлой неделе играл на сцене в замке. Он кажется добрым, но только застенчивым. Он со мной не разговаривает, но смотрит на меня, когда думает, что я этого не вижу. Он самый чистый из всех. Я думаю, он никакой не воин. Слишком хрупкий, чтобы размахивать мечом. Я знаю, что сэр Макин хорошо владеет клинком. Я помню его поединок с сэром Галеном, спровоцированный отцом Йорга, хотя я думаю, что мой Гален в том поединке победил бы сэра Макина. Вероятно, поэтому Йорг повалил дерево Сейджеса. И спас сэра Макина.

Двое, те двое, за которыми Йорг приказал Красному Кенту присматривать, настоящие убийцы, убийцы до мозга костей. Это видно по их глазам. Гиганта зовут Райк, он практически такой же высокий, как и монстр, широкоплечий и крепкий, как славянский богатырь. Вид у него злобный. И есть еще пожилой мужчина, лет пятидесяти, худой, жилистый, с седой щетиной на скулах и подбородке, морщинистый, как Ханна. Они называют его Роу. У него добрые глаза, но есть в нем что-то такое, что говорит: его глаза лгут.

И я сижу и описываю всех этих мерзавцев и бродяг, потому что моя рука не хочет следовать за Йоргом, следовать туда, куда он ушел, описывать то, что он, возможно, сейчас делает. Я не хочу оформлять это в слова.

Я хотела ударить Йорга ножом. Это было как во сне. Я знала и в то же время не знала, что делает моя рука. Я не хотела слышать его крик боли, не хотела видеть, как он истекает кровью. Я не помню, как взяла с собой на прогулку нож. Я просила себя остановиться. Но я не остановилась.

А сейчас, если бы монах Глен был здесь, я бы хотела слышать его крик боли, хотела бы видеть, как он истекает кровью. И я бы не просила себя остановиться. Но я бы остановилась. Потому что впервые за последнее время моя голова ясная. Все мои мысли — мои мысли. И я не убийца.

27 марта, 99 год Междуцарствия

Реннатский лес. Утро

Сильный ветер колышет верхушки деревьев. Сэр Макин ходит взад и вперед. Он не говорит этого, но он волнуется за Йорга. Мы видели верховой патруль рано утром, он проезжал по полям. Они ищут меня. Макин сказал, чем больше стражников меня ищут, тем их меньше в замке, и Йоргу легче.

Высокий, по-настоящему огромный Райк. Он твердит, что им лучше убраться отсюда. Что либо Йорга схватили, либо он мертв. Кент говорит, что Йорг их всех вызволил из подземной темницы и что если он теперь сам попал в эту темницу, им нужно идти и освобождать его. Даже сэр Макин поддерживает эту безумную идею.

Ночь была холодной и шумной. Они дали мне свои накидки, но я бы предпочла замерзнуть, нежели укрыться этими вонючими, сползающими тряпками. Ночью в лесу все приходит в движение, все скрипит, ворчит, шуршит в опавших листьях. Я обрадовалась рассвету. Когда я проснулась, Сим стоял рядом со мной и наблюдал.

Завтрак состоял из черствого хлеба и копченого мяса. Я не захотела выяснять, что это за мясо. Я ела. В животе у меня урчало, и я уверена, все это слышали.

Йорг вернулся. И его людей это возвращение напугало еще больше, чем его возможная гибель или заключение в тюрьму. Он едва стоит на ногах, вид у него чудовищный: волосы слиплись от засохшей крови, взгляд рассеянно блуждает. Руки до локтей ободраны, в крови, ногти сломаны, два полностью отсутствуют.

Макин предложил ему поспать, и Йорг издал какой-то странный, пугающий звук. Думаю, это был смех. Он сказал, что больше никогда не сможет уснуть. Никогда. И я верю ему.

Йорг мечется, чтобы не налетать на деревья, он отталкивается от них руками, сметает все на своем пути. Он говорит, что его отравили.

— Я не могу их отмыть, — говорит он и показывает мне свои руки. Они выглядят так, словно он тер их, пока не слезла кожа.

Я спросила его, что случилось, и он ответил:

— Меня разбили и наполнили ядом.

Он пугает своих людей и меня. Он ни на кого не смотрит, особенно избегает смотреть на меня. Его глаза красные от слез, но он не плачет — рыдает, и эти рыдания похожи на сухой надтреснутый кашель.

Моя двоюродная бабушка Лусина страдала безумием. Ей было, наверное, шестьдесят лет. Маленькая пухлая женщина, мы все ее любили. И вдруг она ошпарила кипятком свою служанку. Вылила на нее кипяток и начала безумствовать: без остановки повторяла детские скороговорки, кусала себя. Придворный врач отправил ее в Тар. Он сказал, что там есть алхимик, возможно, его снадобья вылечат ее. Еще сказал, что кроме снадобий алхимик пользуется и другими методами излечения. Целитель, зовут его Лунтар, может извлекать части ума, пока в голове не останется только здоровый ум.

Через два месяца моя двоюродная бабушка вернулась в карете. Она улыбалась и пела, и могла говорить о погоде. Она уже не была прежней бабушкой Лусиной, но она была вполне милым человеком и больше не ошпаривала кипятком своих служанок.

Я не хочу для Йорга такого лечения.

Йорг приказал своим людям меня убить, и некоторые из них выразили готовность. Особенно Райк. Но сэр Макин сказал, что Йорг не в своем уме, и потребовал оставить меня в покое.

Йорг говорит, что он должен убить Сарет. Говорит, что это будет милосердно по отношению к ней. Он рвется назад в замок. Макин и Кент, чтобы остановить, набрасываются на него и валят на землю. Он лежит на земле и смотрит на меня. И рассказывает, что делают с заключенными в казематах его отца. Я не могу в это поверить. Его рассказы приводят меня в ужас. Меня начинает тошнить. Я чувствую позывы рвоты.

Йорг порочит себя. В какие-то минуты кажется, что он видит не лес, обступающий нас, а нечто другое. Он смотрит куда-то в пустоту, напряженно смотрит, затем кричит или смеется без причины.

Он говорит о нашем ребенке. Я продолжаю называть его «нашим». Это лучше, чем считать его ребенком монаха Глена, который тайно овладел мною. Он говорит, что убил этого ребенка. Хотя этот грех я взяла на себя. Это я буду гореть за него в преисподней. Он говорит, что убил ребенка своими собственными руками. И начинает плакать. И тут же перестает. И начинает кричать, размазывая по лицу слезы, сопли, грязь.

— Я держал его в руках, Катрин, младенца. Он такой маленький. Беззащитный. Мои руки помнят его тело.

Я не могу этого слышать.

Я рассказываю сэру Макину о Лунтаре и где в Таре его найти.

Вот что сказал Йорг, когда они его оттащили и привязали к лошади:

— Не воспоминания нами владеют, Катрин, — сны и видения. Нами всеми. Все — наваждение, ночной кошмар из крови, блевотины и скуки. А когда мы просыпаемся, мы умираем.

Когда они повели его лошадь прочь, он крикнул мне, и в его словах было больше смысла, чем до этого:

— Сейджес отравил нас обоих, Катрин. Видениями. Наслал морок и дергает за ниточки, заставляя плясать. И мы пляшем. Все было ложью. Все.

Через поля я вышла на Римскую дорогу, пошла по ней к Высокому Замку. Меня нагнали солдаты, они сопровождали меня до конца. Я говорю: «конца», я не говорю: «дома».

Пока я шла, слова Йорга вертелись у меня в голове, будто я заразилась его безумием. Я думала о снах и видениях, которые меня одолевали. Кажется, я слышала, что Сейджес умеет насылать морок, но я не придала этому значения. Я не забыла, я просто перестала это видеть. Как перестала видеть нож, который взяла, чтобы убить Йорга.

Я вижу его сейчас.

Язычник проник в мою голову. Я знаю это. Он наполнял мою голову мыслями, писал в моей голове свои письмена, похожие на те, что покрывают его тело. Мне нужно серьезно подумать об этом. Все распутать, разгадать и объяснить. Сегодня ночью я огражу себя во сне крепостными стенами и буду спать под их защитой. И горе постигнет того, кто попытается за эти стены проникнуть.

Солдаты провели меня через Римские ворота в Нижний Город, далее по мосту Перемен, вода в реке красная от восходящего солнца. Я знаю, случилось что-то ужасное. Город Крат затаился, будто зловещая тайна расползается по его улочкам, как растекается по венам яд. Все ставни, которые с рассветом открываются, наглухо закрыты.

В Высоком Замке звонит колокол, глухие монотонные раскаты. Это звонит тот самый колокол на башне. Никогда раньше мне не доводилось его слышать, но я знаю, что это именно он. Ни один другой колокол не может издавать такого низкого бесцветного звука. И в ответ — густой насыщенный звук колокола церкви Пресвятой Девы Марии.

Я спросила солдат, что случилось, но они не смогли мне ничего ответить. Их лица мне не знакомы; хотя цвета формы Анкрата, это не стражники замка, а солдаты, отправленные на мои поиски.

— Он убил своего отца? — спрашиваю я солдат. — Он убил его?

— Мы разыскивали вас всю ночь, миледи. И мы не знаем, что за эту ночь могло произойти в замке. — Сержант наклонил голову и снял шлем. Он оказался старше, чем я предполагала, уставший, ссутулившийся в седле. — Дождемся, когда новость сама о себе расскажет.

Я похолодела. Йорг убил Сарет. Задушил ее за то, что она села на трон его матери рядом с Олиданом. Я знала, что меня поведут к ее телу — холодному, белому, возлежащему в сводчатом склепе Анкратов. Я молчала и кусала губы. Лошади сокращали расстояние, что отделяло нас от новости.

Мы въехали в замок через Тройные ворота, застучали копыта по камням, подбежали грумы, взяли поводья, помогли мне спешиться, словно я была пожилая дама. Колокол медленно и мерно звонил, от его звона болела голова и ломило зубы. Во внутреннем дворе кто-то зажег палочку мирры, толстая дымящаяся палочка была вставлена в подставку факела у лебедки ворот. Если у скорби есть аромат, то это аромат мирры. В Скорроне по усопшим тоже воскуряли мирру.

Между ударами колокола был слышен плач, он доносился из арочного окна над балконом часовни. Плакала женщина. Моя сестра раньше никогда так не плакала, но я все же узнала ее, и страх, охвативший меня у ворот, колючим холодом опустился в живот. С такой неподдельной глубокой болью плакать об Олидане моя сестра не могла.

44

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Я собрался навестить бабушку. Она находилась в своих комнатах; как сказал дядя Роберт, свой возраст она переносит хуже деда.

— Она уже не та, что была, — пояснил дядя. — Но сейчас она не в самом плохом состоянии.

Я кивнул и пошел. Он задержал меня, положив на плечо руку.

— Будь помягче с моей матерью, — сказал он.

Мои родственники все еще считали меня чудовищем. Когда-то я хотел превратиться в легенду, сеять страх среди тех, кто вздумает встать у меня на пути. И вот сейчас я все слухи, которые обо мне ходили, притащил за собой в дом моей матери.

Служанка довела меня до комнаты и усадила на удобный стул, стоявший напротив бабушкиного. Из всех моих родственников та имела наибольшее сходство с моей матерью, тот же овал лица и форма черепа. Несмотря на то, что было жарко, бабушка сидела с одеялом, укутывавшим ее ноги. Выглядела она маленькой по сравнению с тем, какой я ее помнил, и не потому, что я сам с тех пор значительно вырос. Казалось, она после смерти дочери ушла глубоко в себя, закрылась от жестокого, несправедливого мира.

— Я помню тебя маленьким мальчиком, а мужчину, который передо мной, я не знаю, — сказала она. Ее взгляд скользил по мне, искал знакомые черты.

— Когда я смотрю на себя в зеркало, бабушка, я чувствую то же самое. — А со шкатулкой на бедре, теперь в бархатном мешочке и очень тяжелой, я и вовсе себя не знал.

Долго мы сидели молча.

— Я пытался спасти ее. — Мне многое хотелось сказать, но слова застряли в горле.

— Я знаю, Йорг.

Напряжение между нами исчезло, и мы заговорили о прошлом, о тех годах, когда были более счастливыми; я вернулся в мир, который почти забыл, и мне сделалось хорошо.

Мне захотелось подтянуть колени к груди и обхватить их руками, а бабушка пела песни, те самые, что много лет назад играла моя мать. Она играла их в музыкальном зале Высокого Замка, бегая пальцами по белым и черным клавишам. Бабушка написала слова к той музыке, которую я помнил, но не слышал, мы сидели, за окном светило солнце, тени делались все длиннее и длиннее.

Позже, когда уютное молчание затянулось и я понял, что бабушка уснула, я встал и направился к двери. Я дошел до нее бесшумно, без единого скрипа, но едва моя рука коснулась дверной ручки, у меня за спиной бабушка заговорила.

— Расскажи мне об Уильяме.

Я обернулся, бабушка смотрела на меня пристальным и острым взглядом, словно случайный ветер откинул полог времени и показал ее такой, какой она когда-то была, — сильной, внимательной — хотя бы на мгновение.

— Он умер. — Ничего иного я не смог сказать.

— Уильям был исключительным ребенком. — Она поджала иссохшие губы и выжидающе смотрела на меня.

— Они убили его.

— Я видела вас обоих, но, вероятно, ты был слишком маленьким, чтобы помнить нашу встречу. — Она отвернулась, глядя в огонь камина, словно это были всполохи памяти. — Уильям. В нем было что-то неистовое. В тебе это тоже отчасти есть, Йорг. Сочетание ума и жесткости. Я держала его на руках и чувствовала: если он кого-нибудь полюбит, то никогда не отступится. А если кто-нибудь его предаст, он этого… никогда не забудет. Возможно, вы оба должны были родиться такими. Так, вероятно, случается, когда встречаются два сильных человека, и притом полные противоположности.

— Когда они его убивали… — Когда они его тащили, трижды сверкнула молния, и я видел его в ее коротких вспышках. Во время первой я смотрел на него из тернового куста. И он смотрел на меня. И в его глазах не было страха. Во время второй вспышки я видел, как он отбивался от своих убийц ногами. Третья вспышка — удар о мильный камень, окровавленные осколки черепа в белокурых локонах. «Мой маленький император», — так мама его называла. Белокурая прядь вплеталась в черные кудри Стюардов Анкрата.

— Кого убивали, дорогой? — спросила бабушка.

— Уильяма, — сказал я и увидел, что годы навалилась на нее своей тяжестью, и она смотрит на меня откуда-то издалека.

— Ты — не он, — сказала она. — Когда-то я знала такого мальчика, как ты. Но ты не он.

— Да, бабушка. — Я подошел, поцеловал ее в лоб, развернулся и пошел к двери. У нее был запах моей матери, те же самые духи, от этого запаха у меня защипало в глазах, и я с трудом нашел дверь.

Мне отвели комнату в восточной башне с видом на море. Луна серебром рассыпалась на гребнях, по ночам я долго сидел и слушал вздохи волн.

Я думал о музыке, которую играла моя мать, — я помнил ее в ощущениях и картинах, но никак не мог вновь услышать. Видел полет ее пальцев над клавишами, окружавшие ее тени, движение плеч. И впервые с того дня, когда мы втроем садились в карету, до меня стали долетать отдаленные звуки. Едва уловимые, еще более призрачные по сравнению с песней меча, но жизненно важные для меня.

Прошло два дня, прежде чем граф Ханса призвал меня в тронный зал, где сквозь огромное полукруглое окно из стекла Зодчих можно было любоваться постоянно меняющимися оттенками Среднего моря. Я смотрел на пожилого мужчину, слыша за спиной набегавшие волны моря, в которое опускалось солнце, красным заревом расплескиваясь по горизонту, тихий шум разбивавшихся о берег волн служил хорошим фоном для любого молчания.

— Мы перед тобой в долгу, Йорг, — сказал мой дед, удобно восседая на роскошном троне.

На самом деле в долгу был мой дядя, который стоял по правую руку от трона деда.

— Мы одна семья, — ответил я.

— И что же в таком случае твоя семья может сделать для тебя? — Граф Ханса был отцом моей матери, но он был достаточно проницательным, чтобы понять, что молодой человек не станет пересекать пол-империи с одной лишь целью повидаться со своими родственниками.

— Думаю, мы можем быть полезны друг другу. Особенно это важно в трудные времена — иметь возможность обратиться за военной помощью. В том случае, если Ибн Файед от угроз перейдет к действиям, люди Высокогорья встанут плечом к плечу с людьми дома Морроу. Может случиться, что я столкнусь с угрозой, и тогда мне будут в помощь войска моего деда.

— Тебе что-то угрожает? — спросил дед.

— Нет, — ответил я. — Я прибыл сюда не умолять в отчаянии о помощи. Я ищу стратегического альянса на годы вперед.

— Наши земли находятся далеко друг от друга, — заметил дед.

— Возможно, так будет не всегда. — Я позволил себе улыбнуться. У меня были планы расширить свои владения.

— Кажется странным, что ты проделал такой длинный путь, когда армии твоего отца нужно всего лишь несколько дней, чтобы встать у твоих ворот. — Граф поморщился, словно в нос ему ударил неприятный запах.

— Мой отец — мой враг, и мне с ним еще предстоит встреча на бранном поле, — сказал я.

Граф хлопнул себя по бедру.

— И вот такой альянс мне предлагается поддерживать! — Долгое мгновение он внимательно рассматривал меня, затем громко рассмеялся. — Ты сын своего отца, Йорг. Я не буду лгать. Трудно доверять тебе. Мне трудно посылать людей умирать на чужой земле за сына Олидана.

— Ему было бы обидно слышать, что ты меня так называешь, — сказал я.

Лорд Роберт наклонился и что-то зашептал ему на ухо.

— Если ты хочешь связать свою судьбу с моей, Йорг, то мне нужны более крепкие узы. Леди Агата очень дорога нам с бабушкой. Ее сын правит в Венните, у него две дочери. Пока еще маленькие девочки, но скоро они будут готовы к замужеству. Как только ты женишься на одной из них, мои солдаты будут готовы воевать на твоей стороне. — Усмехнувшись, граф откинулся на спинку трона.

— Что скажешь, Йорг? — тоже улыбаясь, спросил дядя Роберт.

Я развел руками.

— Я так и сделаю.

Роберт кивнул рыцарю у дверей, тот открыл дверь и что-то сказал слуге. Челюсти капкана захлопнулись. Через два дня после исчезновения Каласади птицы улетели. Ответы вернулись. Кареты снарядили.

— Калам Дин, лорд Веннита, третий в линии наследников! — объявил Герольд, обливаясь потом в своих шелковых одеждах. — И леди Миана.

Вошел полный мужчина невысокого роста, с редкими седыми волосами. Примерно одного возраста с дедом. Он был одет в простую одежду белого цвета. И его можно было бы принять за обычного монаха, если бы не висевшая на груди тяжелая золотая цепь с рубином размером с голубиное яйцо. Следом за ним шла леди Миана, девочка восьми лет, в платье с кринолином, большеглазая, раскрасневшаяся от жары. Обеими руками она крепко сжимала тряпичную куклу.

Лорд Веннита без лишних церемоний подошел ко мне и, вытянув шею, оглядел меня с ног до головы, будто ему предлагали купить ворованную лошадь. Мне хотелось показать ему зубы, но я сдержался. И пусть он был толстым, седым и старым, но свое дело он знал хорошо. Он неплохо разбирался в людях, и перспектива отдать за меня свою девочку его не радовала, как и меня, к слову сказать. Он приблизился ко мне и наклонился так, будто хотел сказать нечто конфиденциальное или угрожающее, чтобы никто, кроме меня, этого не услышал. Рубин раскачивался на золотой цепи и играл в лучах солнца. Казалось, камень вбирал в себя солнечный свет и горел, и это волновало мою кровь. Жар вспыхнул во мне, и руки сами потянулись к камню, я едва сдержал себя.

— Слушай меня внимательно, Анкрат, — сказал Калам Дин, рубин на груди качнулся, прерывая его речь. Он вскрикнул от боли и отпрянул — блуза под камнем тлела.

Пока стражники бежали к лорду Венниту, а дед звал слуг, девочка подошла ко мне и сказала:

— Король Йорг.

— Леди Миана, — я опустился на одно колено, чтобы быть на уровне ее лица, но повернулся так, чтобы не пугать ее обожженной щекой. — И как же зовут твою куклу? — У меня было мало опыта общения с детьми, но разговор о кукле казался мне самым невинным и уместным. Она удивленно посмотрела на куклу, словно забыла, что держит ее в руках.

— О, — воскликнула девочка, — это не моя кукла, моей сестры, ее Лолли зовут. — Губы ее скривились, как от кислого, и выдали, что она солгала. Первый разговор со мной, и я заставил ее лгать. Если мы с ней поженимся, это будет, по крайней мере, самое меньшее из моих преступлений. Я, возможно, разрушу жизнь этой маленькой девочки с тряпичной куклой в руках. Имей она хотя бы каплю здравого смысла, она бы бежала от меня как можно дальше. Имей я хотя бы каплю порядочности, я бы ее предупредил. Но вместо этого я буду лгать ее отцу, улыбаться, буду таким, каким он хочет меня видеть. И все ради обещания пяти сотен всадников на боевых конях.

Монах из часовни дома Морроу и стражник, держа лорда Веннита под руки, помогли ему покинуть тронный зал. Миана последовала за ними. На мгновение остановилась, обернулась и сказала:

— Не забывайте меня.

— Конечно, не забуду. — Я кивнул, продолжая стоять на одном колене. Если я захочу, я никогда не забуду такой счастливый день, как этот. Я улыбнулся Миане. — У меня есть где хранить память, красивое и надежное место.

На следующий день мы с Калам Дином обговорили все детали сделки и пришли к соглашению. На нем уже не было его замечательного рубина, но он пообещал включить его в приданое Мианы. Вечером этого же дня я узнал, как выталкивать из головы ненужные воспоминания и прятать их в медную шкатулку Лунтара. Все, что я помнил о Миане, — это ее имя, то, что я должен на ней жениться, и что в нужный день пятьсот всадников придут мне на помощь.

О том, как я провел оставшиеся дни в Замке Морроу и как я добрался до Высокогорья, я расскажу как-нибудь в другой раз. До отъезда, точнее, на следующий день после помолвки, я еще раз посетил комнату в винном подвале, на этот раз — испросив разрешения.

Мой дядя назвал ее «покоями ворчуна». С его слов, машина выполняла три функции. Во-первых, питала лампы накаливания, которыми освещалась самая старая часть замка. Во-вторых, закачивала морскую воду и превращала ее в чистую питьевую, наполнявшую фонтаны во дворах замка. И наконец, позволяла ворчуну, Фекслеру Брюзу, наслаждаться призрачной жизнью, которую он проводил за тем, что высмеивал наше невежество, ничтожность нашего существования и сокрушался о том, что оставил незавершенным в другой своей жизни.

— Уходи отсюда.

Фекслер появился в ту самую минуту, как я вошел в комнату, и приветствовал меня теми же словами, что и в первый раз.

— Щас, — и я ему ответил точно так же, как в первый раз.

— А, тот юноша, что задавал мне вопросы, — сказал он. — Знаешь, я тоже когда-то был молодым человеком, который задавал вопросы.

— Нет, это был не ты. Ты только эхо того человека. И ты никогда не был молодым, ты был — новым.

— И в чем же состоит твой вопрос? — сердито спросил Фекслер.

— Ты можешь прекратить свое существование? — спросил я.

— Никто не ищет своего конца, юноша.

— Ты думаешь, я ищу смерти? — спросил я.

— Все молодые люди немного влюблены в смерть.

— Я бы полюбил ее всем сердцем, если бы провел тысячу лет в этом подвале.

— Была попытка, — признался Фекслер.

— И что остановило? — спросил я.

— Ты одержим смертью, юноша.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказал я.

— Мне не позволено отвечать на этот вопрос.

— Мудрено! — я отступил назад и сел на нижнюю ступеньку. — Итак, что ты можешь сделать для меня?

— Я могу ответить на три вопроса.

— Как джин из лампы.

— Да, но только он исполнял желания. У тебя осталось два вопроса.

— Это было утверждение, а не вопрос! — возмутился я и закусил губу. — Ты можешь поклясться, что дашь честный ответ?

— Нет. У тебя осталось два вопроса.

Черт.

— Расскажи мне об огнестрельном оружии, — попросил я.

— Нет. У тебя остался один вопрос.

— Покажи мне, какая в этой комнате самая полезная и компактная магическая вещь, изобретенная Зодчими, — попросил я.

Фекслер пожал плечами и показал на нечто, что можно было бы назвать клапаном на почерневшей машине. Я подошел и принялся внимательно изучать клапан. Нет, не клапан. Нечто иное. Вдавленное кольцо.

— Трудно назвать компактным.

— Покрути его, — сказал Фекслер.

Я вытер кольцо рукавом. Серебряное кольцо около трех дюймов в диаметре поверх усеченного цилиндра. Неглубокий желобок по краю обеспечивал возможность движения. Я повернул. Кольцо оказалось таким тугим, что пришлось приложить немало усилий.

Ничего не произошло.

Я еще повернул. На этот раз кольцо поддалось легче. И еще. Так я повернул кольцо несколько раз, пока оно не оказалось у меня в руке.

— Красивое, — сказал я.

— Посмотри в кольцо, — сказал Фекслер.

В первую секунду я ничего не видел, но затем закружился голубой круг, заполненный белыми рисунками, замысловатыми, с четкими деталями. Он напомнил мне снежный шар Аларика.

— Чудесно. Что это? — спросил я.

— Твой мир. Так он выглядит, если смотреть на него с высоты двадцати тысяч миль над землей.

— Не дай Бог упасть с такой высоты. А что такое белое вращается?

— Погода формируется.

— Погода? — Казалось невероятным, что я могу смотреть на облака сверху, и не просто смотреть, а видеть полный цикл их образования. — Погода на какой день? На один из твоего далекого прошлого?

— Сегодняшний день.

— А это не нарисованная картинка?

— Ты видишь твой мир. Таким, какой он есть, — сказал Фекслер.

Я повернул кольцо и полетел — по крайней мере, такое у меня сложилось ощущение. Вначале вниз, потом налево, как орел летает. Конец завитка огромного облака закрыл обзор, а потом я далеко внизу увидел землю, поблескивавшая нить вилась по просторам зеленого и коричневого. Меня сильно качнуло, но я сумел удержаться на ногах.

— Я вижу реку! — Древний инстинкт включился. Сомнения заставили отнять кольцо от глаз, и видение исчезло. — Почему?

— Что «почему»? — спросил Фекслер.

Я крутил в руке кольцо.

— Остерегайся подарков, которые дарят призраки. Так говорят.

— Для тебя это темный лес, но в основе всего звук. — Фекслер нахмурился. — В тебе есть что-то, что меня интересует. Похоже, ты глубже, чем кажешься. Не каждый день сюда по ступенькам спускается поле битвы.

— Поле битвы?

— Ты — соединение двух противоположных форм энергии, юноша, одна сторона у тебя светлая, другая — темная. У этих энергий есть свои термины, но понятий «темный» и «светлый» сейчас вполне достаточно. Пройдет какое-то время, и эти энергии разорвут тебя на части. Вполне реально разорвут. Это экспоненциальный процесс, и конец будет неожиданный и бурный.

— И ты знаешь причину? — Я внимательно рассматривал кольцо.

— Это урок жизни, Йорг. То, во что ты вглядываешься, вглядывается в тебя. Кольцо сканировало твой мозг мгновенно и детально.

При этих словах я стиснул зубы. Кому понравится, что его измеряют и классифицируют.

— Но ты обнаружил это неожиданно, случайно, ты ведь не искал этого?

— Ты знаешь, что я искал. — Фекслер улыбнулся. — Возможно, ты ради меня взял в руки это кольцо.

Я достал свою медную шкатулку. Вдруг показалось, что она задрожала у меня в руках. Кольцо звякнуло, прилепившись к шкатулке, словно у меня в руках было два магнита. На мгновение тело Фекслера запульсировало ярче и интенсивнее.

— Интересно, — сказал он. — Примитивно и грубо, но умно. Даже замечательно.

Кольцо и шкатулка разлепились, удовлетворенные друг другом. Фекслер уставился на меня внимательным взглядом.

— Я могу помочь тебе, юноша. Огонь и смерть глубоко засели в тебе. Назовем это магией. На самом деле это не магия, но процесс пойдет легче, если мы это так назовем. Твои душевные раны зацепили два магических воздействия, каждое из них тянет тебя в свою сторону, к тому источнику, из которого оно возникло. Со временем каждое из них утянет тебя, превратит в нечто, на тебя совершенно не похожее, в то, что уже не будет человеком. Ты меня понимаешь?

Я кивнул. Ферракайнд и Мертвый Король ждут меня, каждый в своем аду.

Взгляд Фекслера остановился на шкатулке, которую я крепко сжимал в руке.

— Тебя спасает только то, что эти магические воздействия находятся в оппозиции друг к другу. Хотя довольно скоро это противодействие разорвет тебя.

Он ждал, что я заговорю, начну умолять его помочь мне. Но я хранил молчание и наблюдал за ним.

— Я могу помочь тебе, — повторил Фекслер.

— Как?

На его лице вспыхнула нервная усмешка.

— Уже сделано. Обе силы я упаковал в эту интересную маленькую коробочку. Она значительно сильнее тебя. Она может удерживать эти силы бесконечно долго. И пока она их держит, процесс остановлен, ни одна из сил не сможет ухватиться за тебя покрепче или утянуть к своему источнику.

— И что ты хочешь за этот… подарок? — спросил я.

Фекслер отмахнулся от моего вопроса, как от навязчивой мухи.

— Просто помни об этом, Йорг Анкрат. Не открывай эту коробку. Откроешь, и моя работа насмарку. Откроешь, и тебе конец.

Шкатулка вспыхивала и сверкала у меня в руке.

— У Пандоры был подобный ларец.

Я поднял глаза, ища Фекслера, надеясь, что он разделит со мной шутку, но он исчез. Я молча стоял несколько минут. Один. Держал в руках шкатулку и кольцо. От призрака я получил ответы не на три вопроса — больше, и теперь мне хотелось задать ему тысячу вопросов.

— Вернись. — Это прозвучало глупо.

Призрак не вернулся.

Я опустил кольцо в карман. Казалось странным, что ворчун проявил ко мне большую благосклонность, чем к тем, кто посещал его до меня. Дядя Роберт не упоминал ни о каких подарках или хоть сколько-то значимых разговорах с ворчуном. Фекслеру что-то было нужно от меня. Что-то личное. Его нервная усмешка только подтверждала мое предположение. Возможно, он умер тысячу лет назад, возможно, он один из Зодчих, или просто легенда о Зодчем, сохраненная в машине из шестеренок и магии, но до всех этих метаморфоз он был человеком. А я знал людей. Он что-то хотел, что-то, чего не мог взять, но думал, что я могу дать.

Я хотел знать, вопреки его усмешке, продолжает ли смерть оставаться привлекательной для призраков. Мы не можем жить вечно и не можем жить в одиночестве. Жизнь без перемен — не жизнь. Дух под горой Хонас согласился со мной.

Возможно, у Фекслера Брюза не было иного способа рассказать мне об этом — только через такой вот подарок. В этом была его надежда на мою помощь. Он чего-то хотел, в этом не было сомнений. Каждый чего-то хочет.

Надо будет подумать над этим. Машина сделала Фекслера. Дед не скажет мне спасибо за то, что я разрушил источник питьевой воды, равно как и те люди, что качают насос, подающий воду в фонтаны. Исчез или нет Фекслер Брюз, но наше с ним дело еще не завершено.

В тот же вечер после визита в подвал Фекслера мы встретились с дядей, чтобы провести время в приятной беседе. Мы расположились в обсерватории, занимавшей одну из башен, захватили с собой глиняный кувшин с вином — он показался мне таким древним, будто его извлекли из гробницы фараона — и два серебряных кубка с гравировкой в виде вздыбленных коней. Прохладный ветер залетал в арочные окна, сверкающая пыль звезд покрывала черное небо.

— В детстве мы с твоей мамой любили приходить сюда, — сказал Роберт.

— Она показывала нам отдельные звезды и созвездия, называла их имена, — сказал я. — Хотя Уильям был слишком мал для астрономии. Он мог найти лишь Сириус и Полярную звезду. — У меня стоял перед глазами Уилл, как он показывал на звезды, вытянув руку и шевеля пальцами, будто хотел прикоснуться к каждой.

— Сириус и Полярная звезда. — Роберт сделал глоток вина. — И мои познания этим ограничиваются. Роуана была настоящим знатоком звездного неба. У близнецов не всегда таланты распределяются поровну. Она была умна и красива. А я… я умею ловко обращаться с лошадьми.

— А я умею ловко убивать. — Глоток вина прокатился по моей гортани — вкус насыщенный, с богатым послевкусием.

— Думаю, талантов у тебя гораздо больше. — Через окно Роберт показал на созвездие. — А это как называется?

— Орион. — Я поднялся и подошел к окну. — Бетельгейзе, Беллатрикс, Минтака, Альнилам, Альнитак, Саиф. — Я назвал самые крупные звезды. — Ты почувствовал ее смерть? Говорят, близнецы чувствуют другого, как себя самого.

— Нет. — Роберт пристально смотрел в свой кубок. — Возможно… — Он поставил кубок перед собой. — Возможно, это она все чувствовала. Когда весенний прилив запер меня в щели Крабовой скалы, Роуана знала, куда привести стражника с веревками. Мы были детьми, нам было не более десяти лет, но она каким-то образом чувствовала и знала. И этот талант чувствовать и знать достался только ей.

Я наблюдал за ним и отчасти сожалел, что он, не я, провел с ней так много лет. Она была моей матерью, но я ничего не знал о ней, какую-то малость, песок, просочившийся меж пальцами. Я не смог бы нарисовать ее лица, вспомнить, какого цвета были у нее глаза, сказать что-то конкретное о ней. Только зацепились в памяти мгновения, случайные движения, аромат и мягкость. Чувство безопасности, которое она давала, и ночь, когда я узнал, что эта безопасность — обман.

— Сегодня утром я посетил ворчуна, — сказал я.

Кольцо Зодчих висело на тонком ремешке у меня на шее, под туникой, которую мне принес камердинер из гардеробной Роберта. Я хотел показать кольцо Роберту, но передумал. Не так-то легко расстаться с привычками, усвоенными на дорогах. Теперь это кольцо мое, и я сохраню свое преимущество в тайне. Я ощущал металл тяжестью на груди у сердца. Возможно, таким же образом ощущается и чувство вины.

— Среди пыли и пауков ворчун послал тебя ко всем чертям. — Роберт сделал глоток вина. — Я спускаюсь к нему несколько раз в год. Но ворчун никогда не меняется, и в конце концов изменился я.

— Ты знаешь, какие именно функции выполняет машина? — спросил я.

— Да кто его знает, для чего вся эта чертовщина была создана? Качает воду. Это понятно. Но говорят, что все, созданное Зодчими, выполняло десять различных функций. Мой отец лет шестьдесят в подвал не заглядывает, его отец вообще не касался этой машины, так же, как и его отец. Это принадлежит миру, который лучше забыть. Геллет должен был тебя этому научить.

Вкус вина сделался кислым. Солнце Зодчих проникло даже в эту летнюю ночь в замок на Лошадином Берегу. В любом случае Роберт был неправ. Зодчие не исчезли, мы не можем забыть их. Их призраки живут эхом, отраженным машиной в нашем подвале, их глаза наблюдают за нами сквозь облака, мы ведем наши ничтожные войны в их тени. Возможно, мы затеваем эти войны по их наущению, чтобы было чем себя занять, чтобы думали о настоящем моменте, а не о том, который наступит.

— Геллет многому меня научил. Мы — дети в мире, который нам не принадлежит и который мы не понимаем. Мы в этом мире одиноки, победим мы или проиграем — всецело зависит от нашей воли. От того, насколько я позволю этой воле развернуться. И в нужный час никто не придет на помощь. — И есть вещи совершенно не подвластные твоей воле, даже если ты зажжешь новое солнце на земле и разрушишь в прах горы.

Я задумался о Геллете, о призраках, которых Челла извлекла из моей памяти. С той грозовой ночи, когда мое тело изодрал терновник, меня преследовало то плохое, что сделали мне, но после Геллета я понял: меня может преследовать то плохое, что я сделал другим.

Мертвый ребенок наблюдал за мной, убитый ударом о зубчатую стену башни, кровь и волосы, как у Уильяма, убитого о мильный камень, свет звезд отражался в его глазах. Еще один призрак, еще одна несчастная душа, ищущая упокоения.

— Ты так и не приехал. Я думал, ты приедешь за мной. — Сотню раз я представлял, как дядя Роберт приедет в Высокий Замок, а с ним кавалерия дома Морроу, и он потребует ответа за смерть сестры, потребует отдать ему племянника, чтобы увезти его домой. — Если бы Морроу приехали, чтобы отомстить за смерть моей матери, то не было бы Геллета. — Не было бы скитаний по дорогам. Рек крови. Мертвого ребенка, наблюдающего за мной.

Роберт молча крутил в руке кубок.

— Ты сбежал из Анкрата раньше, чем новость о гибели Роуаны дошла до нашего замка. Олидан не спешил оповестить нас о печальном событии, и слухи распространялись медленно.

— Но ты не приехал. — Старая обида и злость вспыхнули во мне с новой силой, и я быстро отошел к лестнице на тот случай, если они вырвутся наружу огнем. Я поднимался сюда королем, человеком, отягощенным пятнадцатью годами жизни, а сейчас во мне кричал обиженный рассерженный ребенок.

— Йорг…

— Нет! — я затряс рукой, требуя, чтобы он оставался сидеть там, где сидел: мне показалось, что воздух накалился. Я не ожидал, что воспоминания вызовут во мне буйство обиды и злости.

Я побежал по ступеням вниз, не желая и боясь окрасить руки кровью моего второго дяди.

* * *

На следующее утро мы попытались загладить неприятный исход нашей вечерней беседы, но любезности и пустые слова только воздвигли новые барьеры, вместо того чтобы смести все старые. Я не позволил Роберту продолжить разговор, перевел его на Ибн Файеда и Каласади. Я достаточно долго мстил за мать и Уильяма, но оказалось — есть еще два человека, которые едва не лишили меня всей моей семьи: дяди, бабушки, деда. Более того, математик раскрыл мой секрет и хладнокровно предпочел отнять их у меня прежде, чем они узнали о моем прибытии. Он предпочел отравить разом всех родственников моей матери и посмотреть, как я умру, приняв на себя чужую вину. И в этом не было злобного коварства — чистый расчет, я пригодился, чтобы сбалансировать это уравнение. Оставить все так, как есть, было бы неправильно.

Роберт попытался отговорить меня от мести.

— В свое время Ибн Файед придет сюда и растратит здесь все свои силы. Это будет для него возмездием. — Но у меня возник план незамедлительных действий. Месть — легкий путь, хотя часто кажется крайне сложным.

Наконец я покинул своих родственников, загорелый, ставший еще выше ростом, с большим запасом провизии, нагруженный подарками. Моя седельная сумка раздулась соблазнительно для любого бродяги или головореза. При себе я хранил то, что было особенно значимо для меня. Медную шкатулку с узором в виде терновой ветки, кольцо Зодчих и оружие, которое убило Фекслера Брюза эффективнее, чем девятьсот предыдущих лет, твердая и тяжелая глыба, прикрепленная ремнями к плечу.

Я всегда расценивал «нет» скорее как вызов, нежели ответ.

Но самым ценным из моих сокровищ было предупреждение, если хотите — мантра: «Не открывай эту коробку. Откроешь, и моя работа насмарку. Откроешь, и тебе конец».

Никогда не открывать шкатулку.

Ты не заметишь, как брат Грумлоу всаживает в тебя нож, просто, когда будешь падать, увидишь печаль в его глазах.

45

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

Удар каменной глыбы о стену заглушил мои слова. Щит, висевший на крюке, с грохотом упал на каменные плиты, подняв облако пыли.

— Ворота не выдержат, — говорил я.

— Тогда мы будем драться с ними во внутреннем дворе, — заявил сэр Хебброн.

Я не стал напоминать ему: когда четыре года назад он сдался мне в этом самом дворе, у меня за спиной были только Гог и Горгот, а сейчас в наши ворота ломились четырнадцать тысяч солдат принца Стрелы.

Если бы Коддин был здесь, он бы первым заговорил о сдаче. Но не из страха, а из сострадания.

Когда нас бы вынудили отступить в цитадель, он, вероятнее всего, вызвался бы вести переговоры, и одним из условий обязательно стало бы — сохранить жизнь простым людям, которые укрылись за стенами замка.

Но Коддина не было здесь.

Мертвый ребенок наблюдал за мной из тени в углу, с каждый годом он становился старше и печальнее. Я мельком бросил на него взгляд, показалось, что он что-то говорит, но когда я посмотрел на него, он молчал, плотно сжав синие губы.

Кто осмелится надеяться на победу, если его смерть наблюдает за ним из мало-мальски густой тени? Это был не чей-то, а мой призрак, не подлые шутки Челлы, не посланец Мертвого Короля, а молчаливое и печальное напоминание о преступлении, которое даже шкатулка Лунтара не могла сохранить в полной тайне.

Маленькая шкатулка Лунтара ничего не способна хранить в полной тайне.

Новый удар, и я отвел взгляд от тени, в которой прятался призрак, избавляясь от видения.

Рыцари и капитаны смотрели на меня, свет, струившийся из высоких окон, искрами рассыпался по их доспехам. Эти мужчины были рождены для войны. Я попытался определить, скольких из них мне придется принести в жертву, чтобы остановить принца Стрелы, нанеся его армии достаточно ощутимую рану.

Невольно напрашивался ответ, что всех.

— Мы будем драться с ними во внутреннем дворе, у каждой двери, на каждой ступени, на каждом шагу на пути к этому залу. — Порез, который я сделал на щеке, пульсировал и отзывался болью на каждое мое слово. Я провел пальцем по черной полоске запекшейся крови.

— Сэр Макин, сэр Кент, организуйте и возглавьте защиту ворот. Все, кто в этом зале, на защиту ворот.

Все направились к двери. Кент остановился.

— Сэр Кент? — удивился он.

— Не воображай себе, — сказал я. — И не жди торжественных церемоний.

Кент медленно покачал головой. Я видел, как засветились его глаза. Не предполагал, что это будет так значимо для него.

— Перенесите катапульты со стен во двор, установите на передовой позиции и в центре. Вы успеете сделать один выстрел, а затем сооружайте из них баррикаду, — распорядился я. — И… Макин, надень доспехи.

В Логове было пять катапульт, гигантские арбалеты на колесах, они поражали на расстоянии до четырех сотен футов. Выстави перед ними отряд, и получишь груду кусков мяса, таких, как нанизывали на вертела и подавали к столу в Замке Морроу.

— Нет, Миана, останься, — остановил я королеву, последовавшую было за рыцарями. — И лорд Йост! — добавил я. — Все на местах. Но я завишу от вашей помощи.

Лорд Йост надел на голову свой конический шлем с бармицей, защищавшей шею сзади. Он переводил взгляд с меня на Миану.

— Король Йорг, наш альянс требует, чтобы союз был скреплен.

Я вскинул руки.

— Боже правый! Вы же видели наше венчание. Сейчас середина дня, и мы ведем бой не на жизнь, а на смерть.

— И все же. — Его худое лицо выражало непреклонность. Он повернулся и последовал за сэром Макином.

— Ваш дед знает, сир, что в ваших венах течет не только кровь вашей матери, но и вашего отца. Я не могу предпринимать никаких действий, пока альянс не подкреплен союзом.

Я остался сидеть на троне в пустом зале, где гуляло эхо, мое одиночество разделяла Миана, все еще в свадебном платье, и стояли у дверей двое стражников с опущенными в пол глазами.

— Вот черт! — Я вскочил и схватил Миану за руку. Потащил ее к двери. Я чувствовал себя так, словно меня вынудили отправиться с ребенком на прогулку. Я пронесся мимо стражников и дальше вверх по лестнице восточной башни, перепрыгивая через две-три ступеньки. Миане пришлось подобрать юбку и бежать за мной.

Неистово я пнул дверь своей спальни, она с грохотом распахнулась.

— Вон! — заорал я, и несколько служанок с тряпками и щетками промелькнули мимо и исчезли. Думаю, они не столько наводили порядок в моей спальне, сколько прятались здесь.

— Лорд Йост требует, чтобы я немедленно лишил тебя девственности, — сообщил я Миане. — В противном случае дом Морроу не окажет мне поддержки.

Я не хотел быть с ней грубым и резким, но я был злой и… чувствовал себя неловко.

Миана кусала губы. Вид у нее был испуганный, но решительный. Она потянулась к шнуровке на боку платья.

— Подожди, — сказал я.

Я никогда не любил, чтобы на меня давили. Ни в каких обстоятельствах. Миана выглядела крепкой и здоровой, и двенадцать — это вполне зрелый возраст. В двенадцать я уже убивал. Но одни женщины созревают рано, другие — поздно. Миана, возможно, и считала себя взрослой дамой, но выглядела она абсолютным ребенком.

— Ты не хочешь меня? — Она заколебалась, и теперь это был не просто испуганный, но решительный ребенок, а еще обиженный и рассерженный.

На дорогах я узнал, что существуют немолодые мужчины, которые любят незрелых девочек. Таких предпочитали брат Роу и Лжец. Они любили девочек даже младше Мианы. Брат Сим и я ценили опыт. И более зрелые формы. Только поэтому я не хотел ее. И когда от тебя требуют взять то, чего ты не хочешь, это все равно что есть кальмара, обильно сдобренного специями, когда тебе хочется отбивной с картошкой. Такое принуждение отбивает всякий аппетит.

— Сейчас я тебя не хочу, — сказал я.

Это звучало более деликатно, чем если бы я назвал ее перченым кальмаром. Я положил руку на свое левое бедро сзади. Мышца сильно дрожала после бега по лестнице. Открылась рана, которую я не знаю, когда получил. Вероятно, когда упал в пещеру перед сходом лавины. За утро моими стараниями было уничтожено шесть тысяч человек, а я вернулся в замок с раной, которую сам же себе и нанес. Я посмотрел на руку, пальцы были красными от крови.

Я быстро подошел к постели, откинул одеяло. Миана вздрогнула, как от удара. Я вытер руку о чистые простыни, еще раз надавил на рану и снова вытер кровь о простыни.

— Вот так, — сказал я. — Думаешь, этого достаточно?

Миана смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

— Я никогда…

— Так всегда бывает. И мне кажется, этого достаточно. Больше истекать кровью я не хочу.

Я сорвал простыню и выбросил ее за окно, заметив по пути две стрелы на полу, — вероятно, случайно залетели, пущенные солдатами, занявшими позицию на хребте. Край простыни я привязал к планке оконной решетки, ветер порывом подхватил полотно, показывая всему миру, что я сделал из Мианы женщину.

— Расскажешь кому-нибудь, и лорд Йост заставит нас сделать это на столе в зале для пиршеств, и все будут смотреть на нас, — предупредил я Миану.

Она кивнула.

— Куда ты идешь? — спросила она, когда я направился к двери.

— Вниз.

— Отлично, — сказала Миана и, слегка подпрыгнув, села на кровать. Ее ноги не доставали до пола.

Я взялся за ручку двери.

— И потом они будут петь песнь о быстром Йорге, о его молниеносно разящем мече, — сказала Миана.

Я отпустил ручку двери, развернулся и подошел к кровати. Я был побежден.

— О чем ты хочешь поговорить? — спросил я, садясь с ней рядом.

— Я видела Оррина Стрелы и его брата Игана, — сказала Миана.

— И я тоже, — ответил я, вспомнив, как крепко мне досталось от Оррина по голове. — Где ты с ними встречалась?

— Они заезжали в замок моего отца в Венните во время одного из своих туров по империи. Оррин приезжал со своей молодой женой. — Она наблюдала за моей реакцией. Должно быть, кто-то рассказал ей.

— С Катрин. — Естественно, я среагировал. То, что я женат на ребенке, не означало, что я потерял интерес к женщинам, и к этой в особенности. — И что ты думаешь о принце? — Мне хотелось спросить о Катрин, а не об Оррине и его брате, но я прикусил язык, и не потому, что не хотел ранить чувства Мианы, а от злости на свою слабость, в которую меня повергало одно лишь упоминание ее имени.

— Оррин Стрелы поразил меня, никогда раньше я не встречала такого хорошего человека, — сказала Миана. Очевидно, она тоже не желала щадить моих чувств! — Его брат Иган слишком любит себя. Так папа сказал. Он слабый и опасный одновременно. А вот Оррин, думаю, был бы отличным императором и объединил бы Сотню в одно целое. Ты никогда не думал присягнуть ему, когда придет время?

Я встретился с ней взглядом. Внимательные и печальные глаза, совсем не детские. Честно признаться, я не раз думал о том, что стану делать, если принц Стрелы прибудет в Логово, — не важно, с армией или без. Я был совершенно уверен, что не найдется ни одного человека, который бы решил, что я в большей степени гожусь в императоры, чем принц Оррин, и все же без моего призыва тысячи человек встали, чтобы остановить его. Чтобы чего-то в жизни добиться, приходится идти по трупам, и я устилал ими свой путь без устали. Геллет сгорел в угоду моим амбициям. Он до сих пор горит во мне.

— Думал.

Миана с удивлением посмотрела на меня. Она не ожидала, что я ей отвечу.

— Возможно, я бы служил наместником при императоре Оррине и позволил бы своим фермерам и пастухам коз жить в мире. Но пришли перемены, они подхватили нас и несут, хотя кажется, что это мы управляем событиями. Братья умирают. У нас отнимают право выбора.

— Катрин очень красивая, — сказала Миана, на этот раз опустив глаза.

С улицы донеслись крики, шипящий свист стрел и отдаленный рев.

— Кажется, мы заговорились. — Я не спрашивал ее о Катрин, и мне нужно было идти и сражаться. Я сделал движение встать, но Миана положила руку мне на бедро, нервно и дерзко одновременно.

Ее рука исчезла в складках платья, на этот раз в ней не было испуга, только решительность, но она не стала раздеваться. Она вытащила черный бархатный мешочек, затянутый шнурком, продернутым в кулиску. Достаточно большой, чтобы в него упрятать глазное яблоко.

— Мое приданое, — сказала она.

— Я надеялся, будет больше, — я улыбнулся и взял мешочек.

— Разве оно мне не под стать?

Я громко рассмеялся.

— Кто-то вселил мудрую женщину в тело девочки и послал ее мне с самым маленьким в мире приданым.

Я вытряхнул содержимое мешочка в руку. Рубин, размером с глазное яблоко, мастерски ограненный, красная звезда сияла в самом сердце камня.

— Хорошее приданое, — оценил я. Камень жег мне руку. Лицо загорелось в том месте, где меня опалил огонь.

— Это магический рубин, — пояснила Миана. — Повелитель огня спрятал в нем жар тысячи каминов. Он может зажигать факелы, кипятить воду, нагревать ванну, светить в темноте. Он может дать такой жар, что сплавятся вместе два кусочка железа. Я могу показать…

Миана потянулась к камню, но я сжал руку в кулак.

— Теперь я знаю, почему Присягнувшие огню любят рубины, — сказал я.

— Будь с ним аккуратен, — сказала Миана. — Будет… неразумно, если ты его разобьешь.

Как только я сжал камень в ладони, волна жара пробежала, обжигая руку. На мгновение все исчезло, только пламя инферно полыхало перед глазами, казалось, я чувствую вцепившиеся в меня руки Гога, сидящего в седле за моей спиной, как это было весной несколько лет назад. Я услышал его высокий звонкий голос, призрачно, как музыку, которую играла моя мать, — он доносился откуда-то далека. И что-то вспыхнуло во мне, и огненный поток потек из по руке в камень. Послышался треск рубина, и я с криком выпустил его из руки. Миана поймала рубин: какие быстрые и ловкие у нее руки. Я ожидал, что она вскрикнет и тоже выпустит камень, но в ее ладони он был холодный. Она положила его на постель.

Я поднялся.

— Это стоящее приданое, Миана. Для Высокогорья ты будешь хорошей королевой.

— А для тебя? — спросила она.

Я подошел к окну. На горном хребте, занятом лучниками принца, все еще царило смятение. Тролли, должно быть, уже скрылись в пещерах, но солдаты не могли прийти в себя и возобновить обстрел замка: боялись, что в любую минуту черные руки свернут им голову.

— А для тебя? — повторила вопрос Миана.

— Трудно сказать. — Я достал медную шкатулку. В прошлую ночь я сидел у окна и рассматривал ее. Кубок, шкатулка, нож. Пить, чтобы забыться, открыть, чтобы вспомнить, или нанести удар и положить конец всему. — Трудно сказать, если я не знаю, кто я есть на самом деле.

Я держал шкатулку перед собой.

— Тайны. Я наполнил тебя тайнами, но осталась последняя, самая черная из всех. — Есть такая правда, о которой лучше не говорить. Есть двери, которые лучше не открывать.

Когда-то ангел просил меня отпустить все беды, которые я держу в сердце, и все пороки, что меня составляют. То, что останется, может заслужить прощение и последовать за ним на небеса. Я сказал: «Нет».

Горный обвал, сход лавины, тролли — все это не имело никакого значения. Армия Стрелы все равно сотрет нас с лица земли. Сражаться так отчаянно, и ни на шаг не приблизиться к победе.

Горькая истина.

Раньше я смотрел в глаза смерти с превосходством хитрого, но не сломленного человека, часть меня была надежно спрятана в маленькой шкатулке. Лунтар, живущий в выжженной пустыне, смог сделать то, чего не смог ангел. Он отнял у меня меня и оставил ходить по земле урезанную копию Йорга Анкрата.

Не открывай шкатулку.

Мертвый мальчик наблюдал за мной из сумеречного угла комнаты, и казалось: он всегда там стоял и изо дня в день молча ждал единственного момента — встретиться со мной взглядом. Он стоял бледный, без видимых ран на теле, за исключением отпечатка руки, белее его бледности, похожего на те шрамы, что когда-то мертвецы Челлы оставили на теле маленького брата Гога.

Откроешь, и моя работа насмарку.

Я повернул шкатулку так, чтобы на ней заиграл свет. К черту Лунтара и к черту мертвого ребенка. Когда я в последний раз встану лицом к лицу с огромной армией принца Стрелы, я все это решу одним махом.

Откроешь, и тебе конец.

Мои руки, державшие шкатулку, не дрожали. И это меня радовало. Я открыл шкатулку, быстрым движением оторвал крышку и выбросил в окно, где ветер трепал окровавленную простыню.

Не открывай шкатулку.

И снова комната монаха Глена, освещенная мерцанием язычника. Мгновенно в руках завибрировало желание его убить.

— Была кровь и сгустки, — говорит Сейджес и улыбается. — Отрава сараемских ведьм вызывает такое. Но ребенка не было. Сомневаюсь теперь, что он когда-нибудь сможет появиться. Отрава старых ведьм выедает внутренности. Чрево становится пустым.

Я достаю кинжал и направляюсь к нему. Пытаюсь бежать, но будто иду по глубокому снегу.

— Глупый мальчишка. Ты думаешь, я действительно здесь? — Сейджес не делает попытки убежать.

Я пытаюсь ударить его, но тело двигается с трудом, не слушается меня.

— Меня даже в этом городе нет, — говорит Сейджес.

Меня окутал покой. Сладкий сон, в котором светит солнце, поля кукурузы, играют дети.

Я иду, но каждый шаг — как предательство, как убийство друга.

— Ты думаешь, Йорг, что я такой же, как ты. — Он покачал головой, и побежали тени. — Жажда мести гоняет тебя по всей империи, и ты думаешь, что сможешь воздействовать на меня своей примитивной и грубой волей? Я здесь не для того, чтобы наказать тебя. Я не испытываю к тебе ненависти. Я в равной степени люблю всех людей. Но ты должен быть уничтожен. Ты должен был умереть вместе со своей матерью. — Пальцы Сейджеса потянулись к татуировке у него на горле. — Это было записано.

Я тянусь к нему. Он исчезает.

Пошатываясь, я выхожу в коридор. В коридоре пусто. Я закрываю дверь, металлической полоской опускаю щеколду. Монаху Глену остается только молиться о помощи. У меня на него больше нет времени, и, несмотря на наваждения и морок, которые насылал на меня Сейджес, у меня остается подозрение, что он все же в чем-то виноват.

Не Катрин и не монах Глен привели меня в Высокий Замок. На развилке дороги, что идет от Топей Кена, я не свернул направо, чтобы прямиком выйти к могиле моей собаки. Я пошел навестить семью. И сейчас мне надо спешить с этим делом. Кто знает, какой морок Сейджес нашлет в этот раз?

Сим учил меня двигаться тихо. Секрет не в том, чтобы не производить шума, а в том, чтобы все время находиться в движении и целеустремленно идти куда бы то ни было. И тогда видимое спокойствие прикроет тебя. Глаза видят тебя, но если ты спокоен, как камень, ум тебя не замечает.

— Эй, ты, там! Стой.

В какой-то момент все хитрости и уловки перестают работать, и появляется кто-то, кто тебя заметит. Но даже в этот момент трудно будет поверить, что ты нежелательный посторонний. Ум стражников особенно вял и притуплен скукой.

— Простите? — Я прикладываю руку к уху.

Если тебя заметили, притворись глухим. Приблизься, наклонись. Молниеносно закрой ладонью рот того, кто тебя заметил, прижми ее так плотно, чтобы тебя не укусили. Прижми человека к стене, если она есть. Удар ножа должен быть в самое сердце. Не промахнись. Смотри человеку прямо в глаза. Это отвлекает, и человек забывает поднять тревогу, — никто не хочет умирать в полном одиночестве. Пусть мертвое тело по стене сползет на землю. Мертвые тела оставляй в тени.

Позади себя я оставляю первый труп. Второй умирает в конце следующего зала.

— Ты! — Этот появляется из-за угла с мечом в руке. И едва не сбивает меня с ног.

Сильные и быстрые руки. Так говорит Грумлоу. Сильные и быстрые руки. Так он учит владеть ножом. Искусство меча — в махах и выпадах, в скорости движения, в выборе момента нанесения удара. Человек с ножом — это человек с сильными и быстрыми руками, и ничего более. Схватка с ножом — страшная вещь. Внезапный быстрый удар, увернуться, отступить, бежать. Грумлоу повторяет: бросаемся молнией, первыми и убиваем быстро.

Я бросаюсь молнией. Его меч падает на узкую дорожку, даже не звякнув.

За углом та дверь, которую я ищу. Заперта. Я снимаю ключ с пояса стражника. Дверь открывается, хорошо смазанные петли не издают ни единого скрипа. Двери в детской никогда не скрипят. Ребенка разбудить легко, уложить спать трудно. Кормилица тихо похрапывает в кровати у окна. На подоконнике мерцает фонарь, фитиль едва виден. Тень кроватки падает в мою сторону.

Мне следует убить кормилицу, но это — старая Мэри, она кормила Уилла. Мне следует убить ее, но я стараюсь не разбудить ее. На горе себе она проснется.

Затаскиваю стражника в детскую и закрываю дверь. Я замираю на долгое мгновение, обдумывая обратный путь. У детской есть еще один выход, он ведет в комнаты нянек. Поскольку у меня два пути к отступлению, чувствую некоторую безопасность. Есть несколько проходов, по которым можно выйти из замка. Несколько тайных тоннелей, которые ведут к потайным дверям в Высоком Городе. Снаружи я эти двери открыть не могу, а выйти через них могу.

Медленно делаю вдох. Белый мускус — запах его матери. Я подхожу к кроватке и смотрю на своего брата. Они назвали его Дегран. Он такой маленький. Не ожидал, что он будет таким крошечным. Я беру его на руки, он спит. Умещается у меня на ладонях. Тихо посапывает.

Работа ассасина — грязная работа.

Я поклялся сесть на трон императора, любой ценой выиграть Войну Ста, я выбрал трудный путь. И сейчас в руках я держал ключ от Золотых Ворот — сына женщины, которая заняла место моей матери. Сына, ради которого мой отец удалил меня от себя. Сына, в пользу которого он лишил меня наследства.

— Я пришел тебя убить, Дегран, — шепчу я.

Он мягкий и теплый, голова большая, а ручки крошечные, волосы тонкие. Мой брат.

Мерцание фонаря высвечивает белые шрамы на моих руках. Я чувствую впившиеся в меня шипы. Мне следует свернуть ему голову и уйти. В игре за трон это вполне обычное дело.

Братоубийство. Так это называется. Часто выполняется самолично.

Так почему же мои руки так трясутся?

Сделай, и делу конец.

«Ты слаб, Йорг. — Даже мой отец велит мне это сделать. — Слаб».

Шипы впиваются так глубоко в тело, кажется, в самые кости, когда я рвусь, чтобы спасти Уильяма. Кровь течет по моему телу. Я ее чувствую. Течет по щекам, застит глаза. Шипы сжимают меня.

СДЕЛАЙ ЭТО.

Нет.

Я брошу вызов целому миру, разрушу в нем все, но я не убью собственного брата. Смерть второго брата я не хочу видеть. Я пришел сюда, чтобы сделать этот выбор. Показать, что я могу делать выбор. Могу взвешивать и принимать решение. И я кладу Деграна в кроватку. Там лежит овечка, сделанная из шерсти, с короткими ножками и глазами-пуговицами. Спи, брат, спи крепко и сладко.

Он соскальзывает с моих рук в свое одеяльце, на коже, где к нему прикасались мои пальцы, видны белые следы. Я не понимаю. Что-то ледяное поглощает меня, пока внутри не образуется болезненная пустота и я не превращаюсь в хрупкую раковину. Я легонько дергаю его.

— Проснись.

Я трясу матрасик под ним. Трясу кроватку.

— ПРОСНИСЬ!

Он безвольно перекатывается и подпрыгивает, белые следы от моих рук на его мягком теле — как следы преступления.

— Проснись! — кричу я, но даже кормилица не просыпается.

Сейджес в углу детской, весь ярко сверкает.

— Это некромантия, Йорг. Как много у этого оружия острых краев.

— Я его не убивал. Я мог, но не убил.

— Нет, ты его убил. — Голос Сейджеса спокойный, а мой срывается в крик.

— Я не хотел этого! — кричу я.

— Некромантия поддается велениям твоего сердца, Йорг. Она выполняет то, что ты вслух не произносишь. Разве это не было твоим сокровенным желанием? Некромантию не обманешь. Смерть на кончиках твоих пальцев. Самых маленьких и слабых она убивает.

— Забери ее назад, — умоляю я. — Верни его к жизни.

— Я? — удивленно спрашивает Сейджес. — Но меня здесь нет, Йорг. Все, что я могу сделать, — не дать проснуться этой старой курице. Кроме того, я хотел, чтобы ты это сделал. Почему, ты думаешь, я в первую очередь привел тебя сюда?

— Привел меня? — Я не могу смотреть ни на него, ни на Деграна. Ни на тени, как если бы мать и Уильям смотрели на меня.

— Видения о Катрин, чтобы привести тебя в замок, видения об Уильяме, чтобы заманить тебя сюда. Правда, Йорг, я думал, такой умный ребенок, как ты, поймет, как я работаю. Видения об убийстве — это не самое эффективное мое оружие, более тонкие вещи дают намного лучший результат. Слегка подтолкнуть здесь, слегка — там.

— Нет. — Я затряс головой, словно это могло превратить его слова в ложь.

— Мне жаль тебя, Йорг, — говорит Сейджес, в его глазах нежность и сочувствие. — Я люблю тебя, но ты должен быть уничтожен, только это тебе и уготовано. Ты уже давно должен был умереть, и, уничтожив тебя сейчас, можно восстановить равновесие. Только твоя смерть позволит событиям принять предначертанный им курс.

— Событиям?

— Принц Стрелы объединит нас. Империя будет процветать. И тысячи людей, которые должны были бы погибнуть, останутся жить. В мирное время наука займет свое почетное место. И я стану направлять императора так, что все пойдет хорошо. Разве ради этого не стоит принести в жертву твою жизнь, Йорг? Или жизнь вот этого младенца?

Я кричу и бросаюсь на него, злобой хочу заглушить горе, но содеянное мной каким-то образом раскалывает меня, и в образовавшуюся щель Сейджес заливает безумие, целый поток безумия. Я вою, меня раскачивает, я слепну.

Я ничего не вижу перед собой. Ничего до самого того момента, когда начинаю вглядываться в пустую шкатулку с оторванной крышкой.

Столько безумия и сожаления во мне, что не осталось места для памяти, нечего прятать в шкатулку. Я не могу сказать, инстинкт, удача или чья-то помощь вывели меня из замка незамеченным и сколько еще трупов я оставил у себя за спиной.

— Йорг?

Я обернулся и посмотрел на Миану. Мое лицо было мокрым от слез. Магическое влияние Сейджеса заползло мне внутрь, но не его чары меня опустошили. «Я убил своего брата».

Его призрак лежал на кровати рядом с Мианой. Не младенец, а маленький мальчик четырех лет, столько бы ему было сейчас. Впервые за все это время он улыбался мне, словно рад был меня видеть. Он таял под моим взглядом, и я знал, что больше он не появится, не будет расти, не будет умирать и оживать.

Кто-то громко постучал в дверь.

— Сир, ворота открыты!

Спиной по стене я сполз на пол.

— Я убил его.

— Йорг? — вид у Мианы был встревоженный. — Враг вошел в ворота.

— Я убил своего брата, Миана, — сказал я. — Пусть они идут дальше.

Из дневника Катрин Ап Скоррон

28 марта, 99 год Междуцарствия

Высокий Замок. Часовня

Дегран мертв. Сын моей сестры — мертв. Не могу писать об этом.

29 марта, 99 год Междуцарствия

Йорг сделал это. Он оставил след из трупов на пути к детской и обратно к потайному ходу, ведущему из замка.

Я желаю Йоргу смерти.

Таков накал моей злобы. От злости я не могу разжать зубы. Если бы монах Глен не был мертв, а Сейджес не исчез, никто из них не дожил бы до утра.

31 марта, 99 год Междуцарствия

Сегодня мы предали его земле. В склепе семьи Олидана. Маленькое надгробие из белого мрамора. Малыш Дегран. Его гробик такой крошечный, кажется, туда не мог бы поместиться ни один ребенок. Хочется плакать, стоит мне представить его одного там, в небытии. Мэйри Коддин пела Прощальную песню для него, моего племянника. У нее высокий чистый голос, он эхом звенел под сводами склепа, и я плакала. Фрейлины моей сестры положили белые цветы жимолости на его надгробие. Все плакали. Читать молитвы был приглашен отец Элдар из церкви Пресвятой Девы Марии в Крате, так как в замке не осталось ни одного священника. Йорг всех либо похитил, либо убил.

Когда отец Элдар закончил читать «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла…», мы вышли из склепа. Сарет едва держалась на ногах. Сэру Рейлли пришлось нести ее, а она все плакала и кричала. Я ее понимаю. Если бы это был мой ребенок, я бы не смогла от него уйти. Господи, я могу вытравить ребенка из чрева, позволить ему выпасть из меня сгустком крови, но если бы я держала на руках моего ребенка, видела его глаза, касалась его губ… сэру Рейлли в одиночку не удалось бы оттащить меня от него.

2 апреля, 99 год Междуцарствия

Я перечитала дневник, нашла отражение на его страницах своих видений, по крайней мере, тех, что я описала. Кажется, я посвятила им слишком много времени, словно они меня сильно тревожили. Я их не помню. Возможно, они покинули меня сразу же, как только я их перенесла на бумагу.

Не хочу переворачивать страницу назад, будто чья-то рука лежит поверх моей и не дает мне этого сделать. Но в прошлом я не останусь.

Сейчас я вижу, как язычник играл мною, управлял, как лошадью, повиновавшейся легкому отрывистому удару плетки: повернуть здесь, повернуть там. И таким образом был прочерчен на карте мой путь. Я не верю, что подобная магия мне недоступна. Не могу принять мысль, что Сейджесу позволено иметь такую силу, а мне нет.

Я не могу править королевством, как Йорг или Оррин. Солдаты не пойдут, выполняя мои приказы, умирать на чужой земле. Такого я себе никогда не позволю. Потому что я женщина. Потому что у меня не растет борода. Потому что моя рука не такая сильная. Но генералу не нужна сильная рука. Королю не нужна борода.

Возможно, я никогда не смогу править или командовать, но я могу построить королевство в уме. Я могу создать мое собственное оружие.

8 апреля, 99 год Междуцарствия

Сегодня Оррин Стрелы попросил аудиенции у моего зятя. Я сказала, что выйду за него замуж. Но прежде потребовала обещания увезти меня из этого замка подальше, увезти от этого места, где все пропахло кровью убитых Йоргом Анкратом. Я не хочу сюда возвращаться. Никогда.

Оррин говорит, что он будет императором, и я ему верю. Йорг Анкрат обязательно встанет у него на пути, и тогда я увижу, как Йорг заплатит за свое преступление. А до той поры я буду расшифровывать и изучать методы язычника. Простому человеку воспользоваться этой силой не позволяет страх. Я не верю, что мне недоступно то, что возможно Сейджесу, и никогда не поверю в это. Страх делает нас слабыми, страх перед неизвестным и тем, что мы знаем. Мы знаем, как церковь поступает с ведьмами. Папа в Риме и все его священники превращаются в палачей. Я знаю, какие метаморфозы происходят со святыми отцами церкви. Есть сила, которую женщина, как и мужчина, может сконцентрировать в своих руках. Придет время, и Йорг узнает, что чувствуешь, когда разбиваются видения.

Из дневника Катрин Ап Скоррон

1 июня, 99 год Междуцарствия

Стрела. Замок Йотрин

Мы поженились. Я счастлива.

23 июля, 99 год Междуцарствия

Стрела. Новый лес.

Мы выехали из Замка Йотрин и направились в Новый лес. Лес был назван Новым потому, что один из давних предков Оррина посадил его в тот знаменательный год, когда столкнул бреттанцев в море. Мне представилась первая возможность увидеть Стрелу, хотя вся прогулка ограничится лесом. Это Иган настоял, чтобы Оррин поехал с ним на охоту, а Оррин захотел, чтобы я составила им компанию. Думаю, Игану этого не хотелось. Он сказал, что Оррин обещал охоту только для узкого круга особо приближенных, без придворных и суеты. Оррин объяснил, что чем богаче он становится, тем меньше роскошных удовольствий может себе позволить, но пообещал, что компания не будет слишком большой.

Стрела — красивая страна. Возможно, ей не хватает величественных гор Скоррона, но лес здесь просто роскошный: дубы и вязы, буки и березы, а в Скорроне только сосны — куда ни кинь взгляд, везде сосны. И лес здесь прозрачный, можно скакать на лошади между деревьями, а у нас леса темные и густые до непроходимости.

Мы разбили лагерь на поляне, и сейчас слуги устанавливают шатры и разводят костры. Оррин пригласил лорда Джакарта и сэра Талбара, и леди Джакарт тоже, и ее дочь Джессет. Думаю, леди Джакарт пригласили развлекать меня, пока мужчины будут убивать зверей и птиц. Она милая, но скучная и, кажется, считает необходимым кричать, чтобы ее акцент не мешал мне понимать, что она говорит. Я ее прекрасно слышу, но говорила бы она помедленнее и делала бы хоть короткую паузу для вдоха. Джессет — прелестная девочка лет семи, она все время бегает и прячется в кустах, требует, чтобы Геннин, слуга Джакарта, ее искал.

Я хочу, чтобы у меня были девочки, две, и такие же белокурые, как Оррин.

Приехал Оррин, Иган в седле у него за спиной, рядом с ними на своем коне Талбар. Я поднялась и спросила их об олене — думаю, лучше бы промолчала. У всех мрачные лица, кроме Игана, по его лицу видно, что он готов убивать. Маленькая Джессет не нашла ничего лучше, как бежать к отцу с криками: не привез ли он ей оленя или зайца? Лорд Джакарт, можно сказать, свалился с седла и сгреб ее в охапку прежде, чем Иган спрыгнул на землю. Иган посмотрел на Джакарта испепеляющим взглядом. И тут я увидела кровь — темную, липкую; руки Игана были в крови, будто в черных перчатках, до самых локтей.

— Нарублю дров, — сказал Иган и пошел, крикнув, чтобы ему принесли топор.

Лорд Джакарт понес дочь в свою палатку, леди Джакарт поспешила за ним. Может быть, она и скучная, но сообразительная, знает, когда следует помолчать.

— Иган загнал Ксантоса в заросли терновника, — сказал Оррин и развел руками. — Я их тоже не заметил.

— Ты просил его не гнать так коня, просил выждать. — Сэр Талбар почесал свои усики и тряхнул головой.

— Талбар, кого угодно, но только не Игана можно заставить бросить погоню. — Оррин обладает способностью выдать человеческую слабость за силу. Возможно, так проявляются его доброта и великодушие. В любом случае люди его за это любят и следуют за ним. Я не знаю, возможно, эта его магия и на меня подействовала.

— Бедный Ксантос. — Отличный был жеребец, назван в честь коня Ахилла, черный, как ночь, крепкие мышцы водной рябью перекатывались под гладкой блестящей шкурой. Я бы с удовольствием проехала на нем верхом, но с Иганом трудно о чем-то договориться. Каждый раз, когда я пытаюсь заговорить с ним, он дает мне почувствовать, будто каждое мое слово злит его. — У нас в Скорроне не так много лошадей, но я никогда не слышала, чтобы терновник мог убить коня. — И вдруг я догадалась, так мне показалось. — Он сломал ногу. Бедный Ксантос.

Орриан покачал головой, сэр Талбар сплюнул.

— Терновник — отвратительная и коварная вещь, — сказал Оррин. — Чудо, что Ксантос не сломал ногу, но он разодрал бока.

— А разве конюх… врач не мог бы наложить швы? — Я никак не могла понять, почему такие раны могут быть смертельными.

Оррин снова покачал головой.

— Я видел такие раны прежде, и врач Мастриколес описывал их в своем трактате, на них есть ссылка даже в «Ботанике» Франко Хентиса. На шипе терновника есть маленькие зазубрины, и они выделяют какой-то сок, который, попав в рану, вызывает нагноение, яд попадает в кровь, и животное погибает. Даже человек может погибнуть. В ладонь дяди сэра Талбара впилось два шипа. Рану разрезали, промыли, смазали целебной мазью, и тем не менее она начала гнить. Вначале ему ампутировали кисть, затем руку, в итоге он умер.

Я поняла, почему руки Игана были в крови.

— Иган прекратил его мучения.

Оррин опустил голову.

— Ксантос спасен от медленной и мучительной смерти.

Сэр Талбар посмотрел на Оррина и отвел взгляд в сторону, ничего не сказав.

Позже я отправилась гулять с маленькой Джессет, и пока мы шли к краю поляны, она без умолку болтала. Откуда-то доносился стук топора. Иган нарубил огромную кучу поленьев, раз в десять больше того, что поварам было нужно. И сейчас рубил деревья. Прошло около часа, когда Иган вышел из-за вязов к тому месту, где мы с Джессет играли в шашки. Крови на его руках уже не было, пот катился градом по его телу, такому же мускулистому и грациозному, как у Ксантоса. Он едва кивнул нам и прошел мимо, держа на плече топор.

— Мне он не нравится, — шепотом сообщила мне Джессет.

— Почему? — спросила я, наклоняясь к ней с заговорщицкой улыбкой.

— Он убил своего коня, — сказала Джессет и кивнула головой, словно подтверждая правдивость своих слов.

— Но он убил из сострадания, во благо.

— Мама сказала, что он отсек коню голову за то, что конь не догнал оленя.

25 июля, 99 год Междуцарствия

Замок Йотрин. Библиотека

В библиотеке Оррина я нашла манускрипты, в которых видения описывались как течения, как морские приливы и отливы. В деревне Ханнам живет женщина, которая зарабатывает на жизнь тем, что предсказывает будущее, но определенному человеку она может рассказать больше. В маленькой комнате под крышей ее дома она рассказала мне о том, как плавать по морям видений.

18 августа, 99 год Междуцарствия

Замок Йотрин. Королевская спальня.

Оррин уехал командовать своими армиями. Я буду по нему скучать. Но постараюсь с пользой провести это время. Мне кажется, мы провели в спальне целый месяц. Если для того, чтобы сделать ребенка, надо еще больше усилий, то к зиме я изрядно устану, а к весне от усталости превращусь в старуху.

Из дневника Катрин Ап Скоррон

18 июля, 100 год Междуцарствия

Замок Йотрин. Библиотека

Оррин — хороший человек, возможно, даже выдающийся. Все оракулы твердят, что он будет императором. Но даже выдающиеся люди время от времени должны отступать от предначертанного.

Когда Оррин в замке, он большую часть времени проводит в библиотеке. Рыцари и капитаны, когда они ищут его, входят в читальный зал настороженно, чувствуют себя не в своей тарелке, подозрительно оглядывают стены, словно знания могут покинуть страницы книг и пропитать их смертельным ядом. Они находят нас: Оррин сидит в одном углу, я — в другом, он смотрит на них поверх одного из массивных фолиантов в кожаном переплете. «Генерал такой-то и такой-то», — говорит он. Оррин позволяет каждому королевству, которое ему подчиняется, иметь своего генерала. Он считает обязательным, чтобы у каждого народа были свои герои, это позволяет сохранять гордость и достоинство. «Генерал такой-то и такой-то», — говорит он. И генералы такой-то и такой-то расшаркиваются с достоинством и с гордостью за своих героев, испытывая неловкость среди такого множества книг и некоторое удивление, — у их будущего императора такой ученый вид, словно на нем линзы для чтения.

Оррин читает великие книги. Классику времен, предвосхищавших эпоху Зодчих, уходящую корнями к грекам и Гомеру. Он выбирает самые великолепные книги не для того, чтобы произвести впечатление, а потому, что они его действительно интересуют. Он любит читать книги по философии, военной истории, о жизни выдающихся людей и книги по естественной истории. Он часто, по крайней мере, тогда, когда мы в библиотеке вместе, показывает мне иллюстрации, на которых изображены странные животные. Автор словно зарисовал этих существ в жаркий полдень, по Оррин говорит, что они не нарисованы, а запечатлены, как если бы отражение в зеркале застыло, все эти существа — реальные. Некоторых из них он видел собственными глазами. Он показывает мне кита, ставит на иллюстрацию рядом с ним палец и говорит, что лошадь на его фоне размером не больше ногтя. Он говорит, что видел спину кита с корабля недалеко от побережья Африк — серая, блестящая, широкая настолько, что по ней может проехать карета, и по длине значительно превосходит наш обеденный зал.

Я читаю маленькие, всеми забытые книжки, с поврежденными переплетами, распавшиеся на отдельные листы. Я нахожу их за рядами полок. В запертых на ключ ящиках. На вид они очень старые. Некоторым более сотни лет, три сотни, а может быть, и все пять, но книги Оррина еще более древние. Хотя мои выглядят старше, будто то, что в них написано, собирает дань даже с пергамента и кожи. Мои были написаны после Великого Огня, после того, как Зодчие зажгли свои солнца. В древних книгах все ясно и понятно. Евклид повествует о формах и фигурах. Математика и научный прогресс демонстрируют четкую последовательность. Рациональное мышление преобладает. В новых книгах все запутано и сумбурно. Идеи и идеология в глубоком противоречии. С полной уверенностью и серьезностью предлагается новая мифология и новая магия, но во множестве вариаций, каждая из которых имеет зерно истины, опутанное нелепицей и предрассудками. Мир изменился. И то, что было невозможным, стало возможно. Глупость обрела форму истины. Труда целой жизни будет мало, чтобы создать из этого хаоса ясную картину, создать новую пауку, которая упорядочит хаос. Но я делаю первые шаги в этом направлении. И меня это увлекает более, чем рукоделие.

Оррин говорит, что мне лучше оставить это дело. Подобные знания разрушают, и если бы ему нужно было воспользоваться такими знаниями, он бы сделал это опосредованно, через Сейджеса, как Олидан, или Кориона, как Ренар. Я говорю ему, что он путает куклу и кукловода. Он улыбается и больше ничего не говорит, но если время придет, это он будет дергать за нитки, а не им будут управлять. Оррин говорит, что я могу зачерпнуть и напиться из того же колодца, что и Сейджес. И тогда я стану горькой, а он любит меня сладкой.

Я люблю Оррина, я знаю это. Легко любить того, чьи недостатки можно простить, — ведь он прощает твои.

В красном зареве битвы брат Кент часто выглядит так, словно он только что вышел из разверзшегося ада. В условиях иной жизни он возделывал бы поля и умер в собственной постели, окруженный внуками, но в бою Красный Кент приобретает поразительную ясность, которая внушает ужас и опустошает все вокруг. И ко всему прочему следует добавить, что он человек, поставленный в тупик собственным противоречием — инстинкт убийцы сочетается в нем с душой земледельца. Не высокий, не косая сажень в плечах, но жилистый, быстрый и находчивый. Скулы широкие, в черных глазах сверкает страсть убивать, губы искусаны, руки в шрамах, с толстыми пальцами. Преданность для него — жизненная необходимость.

46

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

— Йорг, солдаты принца вошли в ворота!

Миане не нужно было кричать, оповещая меня об этом. Я слышал доносившийся из окон шум: густой и низкий звук стрелявших копьями катапульт, крики, лязг металла, звон тетивы — мои лучники на стенах развернулись и стреляли по врагу, ворвавшемуся во внутренний двор замка. И барабаны! Боевые барабаны дяди Ренара. В них били с такой неистовой силой, что даже самый робкий мог воспрянуть духом и разъяренным зверем броситься в бой.

Бой барабанов придает смелость.

Дяде следовало бить в барабаны в тот день, когда я пришел как возмездие.

Но сейчас это не имело никакого значения. Ядовитые видения Сейджеса бурлили и клокотали во мне, но их застилали кошмары, порожденные внутри меня мною же самим. Я убил своего брата. Долгие годы я стремился к одному — к мести, я рвался наконец-то подобраться к убийцам Уильяма, и в этом неистовстве я отнял жизнь у брата, у крошечного младенца, который умещался у меня на ладонях.

— Йорг!

Я не обращал на нее внимания. Я не сводил взгляда с рук, которые держал перед собой, они помнили тепло и мягкость его тельца, помнили ощущение смерти в нем. Дегран. Мой брат.

Наставник Лундист однажды показал мне рисунок. Лицо старухи. «Посмотри еще раз, — велел он. — Теперь это молодая девушка». И действительно, это была молодая девушка. Метаморфозы ума. Ничего не изменилось, ни одна черточка на рисунке, и вместе с тем он был совершенно другой. Шкатулка вернула мне Деграна, и он заговорил со мной через годы. «Посмотри еще раз, — велел он. — Посмотри на свою жизнь, посмотри еще раз». И вдруг все потеряло всякий смысл.

Она ударила меня, маленькая сучка ударила меня. Второй удар возымел действие. Миана вложила в него всю свою силу. Но злость на нее угасла быстрее, чем вспыхнула.

Осадный камень влетел в окно справа от нас. Разбился о дальнюю стену, осколками разлетелся по комнате, подняв пыль.

— Я не собираюсь умирать здесь, — заявила Миана.

Ее пальцы вцепились мне в волосы. Она развернула мою голову к окну, к сломанным деревянным планкам. Под окном зияло отверстие, и был виден тот самый двор, в котором сегодня утром крестьяне приветствовали нас после церемонии венчания. Клин солдат Стрелы, их отличали от прочих алые плащи, втискивался в разрушенную решетку ворот, которую некогда Горгот удерживал для меня. Мои солдаты, половина из них — пастухи коз, вооруженные мечами, которые я им выдал, рубили клин по краям. Я видел голубые плащи и блеск пластинчатых доспехов немногочисленного отряда лорда Йоста. Численное преимущество врагов сейчас работало против них, сзади их теснили вперед к неминуемой смерти. Армия принца Стрелы вливалась потоком в ворота замка, мои солдаты уменьшали этот поток, но остановить его не могли. Поток втекал под неистовый грохот барабанов.

— Делай что-нибудь! — крикнула Миана.

— Это не имеет значения, — сказал я. — Каждый умирает. — Мое прошлое, мои призраки — мертвецы и те, кого я предал, — плясали вокруг меня. Я решал, как бы мне нырнуть в пролом в стене, в самую гущу врагов, к своим солдатам. Удастся ли мне удачно спрыгнуть? Возможно, с разбегу. Короткий разбег и затяжной прыжок в вечность.

Миана снова ударила меня.

— Дай мне рубин.

Я выудил его из мешочка и положил ей в ладонь.

— Ты заслуживала лучшего мужа.

Миана бросила в мою сторону презрительный взгляд.

— Я заслуживала более сильного мужа. Нет победы без жертвы. Этому учила меня моя мать. Ты должен постоянно поднимать ставки.

— Она была воином? — Я сильно тряхнул головой. Видения полетели брызгами. Смерть вцепилась в меня своими ледяными руками и разрывала изнутри.

— Она хорошо играла в карты, — ответила Миана.

Миана подошла к камину, подняла один из двух каминных экранов — экзотический гобелен в рамке из эбенового дерева — и разбила его о стену. То же самое сделала и со вторым экраном. Во дворе клин из красных плащей трансформировался в полукруг у раздолбленных тараном ворот. Скоро через них хлынет кроваво-красное море плащей.

Миана взяла два тяжелых камня из осколков основания экрана и поместила между ними рубин. Она попыталась оторвать полоску от гобелена, но он оказался слишком неподатливым для ее маленьких ручек, и тогда она оторвала край подола своего свадебного платья.

Несмотря на пустоту внутри меня, где-то в ее глубинах я почувствовал слабый укол любопытства.

В окно слева влетела заблудившаяся стрела и вонзилась в потолок.

Миана надежно связала камни с зажатым между ними рубином.

— Лорд Йост все еще сражается? — спросила она.

Я подполз к пролому в стене, поморгал, наводя резкость.

— Я вижу рыцарей дома Морроу. Думаю, один из них — Йост.

Миана закусила губу.

— Бывают моменты, когда ты можешь выиграть, только если готов всем пожертвовать, — сказала Миана.

И вдруг мелькнула мысль: а не унаследовал ли я самые мрачные черты рода матери?

Глаза Мианы увлажнились. Слезы о погибших.

— Миана, что…

Она подбежала к пролому — топот ее ног попал в ритм барабанного боя — и с силой выбросила связанные вместе камни. Я не думал, что она сможет бросить их с такой силой и так далеко. Камни полетели над головами солдат, которые дрались, умирали, поглощались плотной толпой. Они летели над головами защитников Высокогорья, рыцарями Йоста, над красными плащами солдат Стрелы, ударились в стену слева от ворот, отскочили и врезались во внешнюю стену.

Я помню только свет и жар. Грохот был быть такой, что услышали бы в Гаттинге, но я ничего не услышал. Жар словно кулаком выбил из меня дух. Я видел, как Миану отбросило к камину. Ожог на моем лице вспыхнул, словно огонь вновь коснулся моей плоти, и я взвыл. Мгновение назад все происходящее не имело никакого значения для меня, но мы сделаны прежде из плоти, а потом уже из видений, а плоть чувствительна к боли.

Я перевернулся и встал на четвереньки, ощущая запах опаленной кожи, будто мою щеку на самом деле обожгло во второй раз. Я подполз к отверстию и выглянул. В течение долгих мгновений я не видел ничего, кроме дыма. Ни единого звука — ни малейшего. Ветер с гор налетел и развеял дым, обнажив перед моими глазами картину разрушения. Фронтальных стен Логова больше не было. Все сыромятни, таверны, скотобойни и загоны для скота… исчезли. Только дымящиеся груды камней. А за ними — огромная армия принца Стрелы, разорванная в клочья камнями стен размером с повозку, прокатившимися по склонам.

Взрыв стен нанес армии принца значительный урон. Хотя большую часть солдат отбросил назад жар и огонь, полыхавший во внутреннем дворе замка. Обгоревшие трупы лежали веером, расходящимся в стороны от места взрыва рубина. В одно мгновение магический огонь, собиравшийся внутри камня годами, вырвался наружу. Ближайшие к эпицентру сгорели дотла, те, что находились подальше, догорали. Трупы в том месте, где сражался лорд Йост со своими рыцарями, были кровавым месивом. Еще дальше за ними корчились в агонии умирающие. Кто не задохнулся от горячего пепла и дыма — кричали. Еще дальше выжившие барахтались, выбираясь из-под горы прикрывших их трупов. Деревянные галереи для лучников горели. Ставни на окнах, выходивших во двор, горели. Остатки катапульт горели. То, что засело в кости моей челюсти, тоже горело собственным огнем, плясало языками пламени. Я видел их. Словно пламя было окном в новый горячий мир.

Я прикинул, что потерял три сотни из моих оставшихся восьми. В течение коротких мгновений двенадцатилетняя девочка уничтожила лучших солдат Ренара.

Я окинул взглядом склоны. Принц Стрелы потерял пять или даже семь тысяч. В течение коротких мгновений королева Высокогорья сократила численность врага вдвое.

Я крикнул, высунувшись во двор. Из-за звона в ушах я не услышал звука собственного голоса и крикнул еще раз:

— В цитадель! Все в цитадель!

Мое лицо горело, легкие рвало болью, все рвало болью, в воздухе висел дым и крики умирающих. И вдруг я снова захотел победить. И желание это было очень сильным.

Я подошел к камину и вытащил Миану из-под россыпи камней. С ее волос посыпалась пыль, когда я забросил ее на плечо, и она закашлялась — хороший признак.

47

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

Я положил Миану на кровать. Но она оказалась значительно крепче, чем я предполагал, и вовсе не была без памяти, как мне показалось. Шкатулку, повинуясь привычке, положил в карман.

И пусть я не видел огонь, полыхавший во дворе, я его чувствовал. Когда я пробудил Солнце Зодчих под горой Хонас, его сила воспламенила талант Гога. А теперь взрыв магического огня рубина пробудил во мне отзвук огня Гога, его способность вошла в мою плоть в тот самый момент, когда он погиб в недрах Халрадры.

Я вспомнил Ферракайнда. Нет, таким я никогда не стану. Я отогнал нахлынувшие воспоминания.

У цитадели Логова было четыре башни, моя спальня располагалась в восточной, на самом верху. Я устремился на крышу. Молодой стражник сидел, сгорбившись, на верхних ступеньках под самым люком. Судя по виду, рекрут из последнего набора, кольчуга болталась на его худосочном теле.

— Сидишь в ожидании, что какие-нибудь гигантские птицы сядут на мою крышу и начнут рваться внутрь? — спросил я.

— Ваше величество! — Стражник вскочил на ноги — если бы он не был таким низкорослым, головой бы вышиб люк — и испуганно уставился на меня.

— Веди меня на крышу, — сказал я. Нет смысла гнать его вниз. У него еще будет возможность умереть за меня. — Родрик? Так тебя зовут? — Я понятия не имел, как зовут этого трусливого бедолагу, но Родрик было одно из самых распространенных имен в Высокогорье.

— Да, ваше величество. — Улыбка облегчения засияла на его лице. Он снял засов, поднатужился и открыл люк. Я позволил ему выйти на крышу первым. Его никто не убил, и тогда я последовал за ним. С крыши башни мне хорошо была видна армия принца, разметанная по склонам, она была в большей степени дезорганизована, чем остатки моего отряда. Пройдет не менее часа, а может, и более, прежде чем капитаны наведут порядок, разрозненные группы реорганизуют и объединят, соберут в кучи трупы, раненых отправят в тыл. Полупрозрачный дым все еще висел над тем, что осталось от поселка, примыкавшего к стенам Логова. Свежий ветер никак не мог разогнать его окончательно.

Несмотря на то, что во внутреннем дворе горел огонь, на крыше башни было холодно. Здесь ветер властвовал в полную силу и дышал в лицо зимней стужей. Я осторожно подошел к краю башни и посмотрел на хребет, где принц расположил своих лучников. Похоже, там царило смятение. Тролли вновь появились из тайных лазов и принялись сворачивать головы лучникам, облаченным в легкие кольчуги.

Я присел. Высунулся всего на две секунды, а стреле требуется три секунды, чтобы долететь с хребта до цитадели. Несколько просвистели у меня над головой. Ни одна из них не коснулась Родрика, которому не хватило ума надежно спрятаться за зубцами башни. Я толкнул его вниз.

— Здесь сиди.

Из-за нагрудника я достал кольцо Зодчих и приложил его к глазу. Возникло знакомое ощущение — я обрываюсь и лечу вниз с невообразимой высоты. Я понимал, что причина этого скорее всего в подвижности линз. Лундист демонстрировал мне нечто подобное в обсерватории моего отца, но все равно продолжало казаться, что я на спине ангела падаю с небес на землю.

— Йорг! Йорг! — Долетел до меня снизу тревожный голос Мианы.

— Мы на крыше, — откликнулся я.

В следующее мгновение в люке показалась голова Макина. По крайней мере, голову в шлеме я принял за голову Макина.

— Вижу, что ты не сгорел, — сказал я.

— Бог миловал! А Кента я не смог найти. Думаю, он погиб.

— Посмотри сюда. — Я махнул ему рукой, подзывая к себе. — Тебе понравится. Только голову сильно не высовывай. — Я взял у Макина щит и прикрыл им голову для пущей надежности. Мы выглянули из-за зубцов башни. После взрыва поле боя затихло, если не считать криков, не было слышно звона мечей, боевых кличей, грохота и лязга осадных орудий. Стихли и барабаны — шесть огромных боевых барабанов дяди, из меди и черного дерева, обтянутые бычьей кожей, шириной превосходившие любую бочку. Обгорелые, они дымились среди трупов во дворе. Но в этой тишине я явственно слышал глухую барабанную дробь, тихие раскатистые звуки грома. Макин повернул голову. Он тоже услышал. Это было похоже на сход новой лавины.

— Это кавалерия, Йорг! Это кавалерия принца. — Макин подобрался к той стороне башни, откуда была видна фасадная стена Логова с воротами, вернее, ее руины.

Я оттащил его назад.

— Здесь только одно место, откуда конница может атаковать, сэр Макин.

Несся поток голубых и фиолетовых плащей и стена низко опущенных пик, серебрились кольчуги, барабанная дробь копыт миновала затаившийся отряд Мартена.

— Что? — Макин выпрямился в полный рост.

— Однажды я рассказал Симу о Ганнибале, перешедшем Альпы на слонах. Мой дядя зимой на тяжеловозных лошадях перешел Маттеракс.

— Как?

Я быстро покрутил рукой, будто хотел заставить шестеренки ума Макина вращаться скорее.

— Перевал Голубой Луны! — Макин улыбнулся, показывая столько зубов, сколько у человека не бывает.

— Можно сказать, я расчистил перевал для них. А Йост, по всей видимости, успел передать сигнал, что супружеский союз скреплен… и вот они здесь.

Кавалерия дома Морроу ворвалась в ряды пехотинцев, отправленных на помощь лучникам, которых нещадно истребляли тролли Горгота. Весьма удачно большая часть войска Стрелы повернулась спиной к Ранъярду, так как троллей оказалось больше, чем они ожидали. Тролли выгрызали внушительных размеров дыру в рядах Стрелы. Они носились, как дикие собаки, бросались в гущу людей и оставляли после себя кучи растерзанных тел. Тот, кто учил их военному делу, превзошел сам себя.

Подъем на хребет, занятый лучниками, потребовал от кавалерии сбавить ход, но они смогли преодолеть его легким галопом, выстроившись рядами от пяти до восьми всадников, и тут же вступили в бой. Лучники не могли противостоять тяжеловооруженным рыцарям.

Они дрогнули и побежали, кубарем скатываясь вниз по противоположному склону.

Не менее пятисот всадников было послано моим дедом мне на помощь. Горгот, как мы договорились заранее, вместе с троллями удалился, предоставив людям сражаться между собой. Я не мог определить, какие потери понесли тролли, легко предположить — ощутимые, и я знал, что Горгот не позволит им еще раз вступить в бой. Он искал дом для своих новых подопечных и готов был заплатить за него ту цену, что я ему назначил.

— Невероятно! — закричал Макин. Он не переставал удивленно качать головой.

— Этого недостаточно, — сказал я.

Атака оставила после себя кровавый настил из втоптанных в песок и гравий трупов, сотни и сотни полегли за короткий отрезок времени. Конница, опустошив хребет, без перехода ринулась по склону вниз, топорами и мечами снося головы бегущих лучников. Но ты не можешь безнаказанно загнать пятьсот человек в четырехтысячное войско. Рыцари сейчас заходили флангом, спускаясь по склону хребта и разворачиваясь в сторону Ранъярда. Возможно, половина из них выжила.

— Они были великолепны! — Макин встал на ноги. — Ты не смотрел? Они были великолепны.

И когда они присоединятся к нам, нас за разрушенными стенами замка будет чуть больше семисот. А у принца Стрелы, в зависимости от того, как они сумеют перегруппироваться, будет что-то между пятью и семью тысячами.

Я отошел к тому месту на башне, откуда были видны основные силы армии Стрелы. Потери, которые они понесли в результате моих усилий, любую армию уже давно обратили бы в бегство. Я последовательно откалывал глыбы от огромной армии Стрелы, расчленял ее, части отбрасывал в стороны, уничтожал. Я снимал с них стружку до костей, но не достиг в своем деле главного — не сломил боевой дух армии. И пока Миана не устроила взрыв, основные силы армии Стрелы даже не чувствовали, что они участвуют в битве.

И сам взрыв! Они должны были пуститься в бегство, но они этого не сделали, из чего следовало, что армия хорошо обучена и предана принцу. Слухи себя оправдали.

Я бросил взгляд в сторону Ранъярда, рыцари с Лошадиного Берега начали подниматься на гласис. Небольшой отряд остался, чтобы провести лошадей, Мартен и его ребята будут замыкать колонну.

— Пойдем встретим их, — сказал я. — Между прочим, это — Родрик, стражник. А это — лорд Макин из Кена.

— Уже лорд? — усмехнулся Макин. — А что если я захочу получить Топи Кена, а тебе они не принадлежат?

Я начал спускаться с крыши.

— Если мы проиграем, это все не будет иметь ровным счетом никакого значения, просто жест с моей стороны. А если мы победим… Принц Стрелы в последнее время много земель стяжал, так что мне будет что раздавать.

— И мне достанутся болотные топи? — спросил у меня за спиной Макин.

— Пойдем встретим моего дядю, — сказал я. — У него много рецептов, как вкусно готовить лягушек.

Проходя мимо спальни, я заглянул в нее. Миана сидела на постели, медленно растирала голову руками, словно боясь, что она отвалится.

— Лорд Роберт приехал, — сообщил я. — Но ты оставайся здесь. Стражник Родрик будет тебя охранять. Он один из моих лучших стражников. — Я повернулся к парню. — Не выпускай ее, Родрик, пока она не придумает план, как уничтожить остатки армии противника.

Мы с Макином продолжили спускаться вниз. На лестнице я поймал одного из своих рыцарей: борода и усы подпалены, на плече рана.

— Эй! Хеком, ты? Спустись в подвал, что под оружейным складом. Там огромные бочки. Из одной из них выйдут наши союзники с юга. Веди лорда Роберта и всех капитанов, кого он захочет взять с собой, в тронный зал.

Хеком — если это был Хеком — растерянно посмотрел на меня, кивнул и исчез, а мы направились в тронный зал. Проходя по коридорам мимо раненых, я поймал того, что покрепче.

— Принеси в тронный зал мои доспехи. Выбери получше. И поторопись.

Дядя Роберт появился с двумя капитанами в тот момент, когда трое пажей облачали меня в доспехи. Впереди него шли несколько моих капитанов и среди них начальник Дозора Хоббз.

— Вражеская армия значительно больше, чем я себе представлял, племянник! — Дядя Роберт обошелся без церемоний. Он лишь дождался удобного момента войти в дверь.

— И это с учетом того, что утром она уменьшилась на несколько тысяч, — ответил я на приветствие.

— И твой замок сильно разрушен, — констатировал дядя Роберт.

— За это ты можешь сказать спасибо своей крестнице. Она удачно растратила свое приданое, — ответил я на дядино замечание.

— Боже мой! — Дядя Роберт снял шлем. — Неужели это сделал рубин? — Он покачал головой. — Они предупреждали, что с ним надо обращаться осторожно. Я не предполагал, что он настолько опасен!

— Рубин трудно разбить, — сказал я. — И это не та вещь, с которой ты готов так поступить.

При этих словах дядя закусил губу.

— Итак, племянник, я прибыл к тебе на помощь. Где мы будем держать оборону?

Он мне по-прежнему нравился. Прошло четыре года с тех пор, как я видел его в последний раз, но казалось, что мы лишь на короткое мгновение прервали наш разговор. И он приехал мне на помощь: все точно так, как мечтал маленький мальчик, которого предательство заставило сбежать из Высокого Замка. Дядя Роберт приехал не один, а с кавалерией. И это вымыло из моей старой раны часть яда.

— Там, где стоим, дядя, а стоим мы по колено в дерьме, — сказал я.

— Скорее, по грудь, судя по тому, что мы видели на хребте. — Он слегка ссутулился, мышцы начали расслабляться после напряженного боя. Пятна крови застилали блеск нагрудника, в глубокой вмятине свет отражался под странным углом, и левая сторона его лица начала темнеть, расплываясь впечатляющим синяком.

Я пожал плечами.

— В любом случае мы в дерьме, и оно сильно воняет. У принца тысячи против наших сотен. Он может запереть нас в этой цитадели, расположив свое войско среди руин замка, и наверняка выдавит нас отсюда в течение нескольких месяцев или даже недель.

— Если ситуация такая безысходная, если она с самого начала была безысходной, ради чего я потерял две сотни рыцарей? Зачем мы вообще проделали такой длинный путь, да еще по горным тропам? — Его брови сошлись на переносице, борозды прочертили лоб, в глазах появился опасный блеск. Я знал этот взгляд.

— Потому что он не хочет ждать месяцы и даже недели, — ответил я.

Макин вышел из-за трона.

— Принц атаковал так, будто хотел уничтожить нас в течение одного дня.

— Теперь ему это необходимо, — сказал я. — Он хотел быстрой победы, но теперь ему нужна просто победа. Он не намерен оставаться здесь до зимы. Надо кормить огромную армию, следовать к цели далее — привлекать на свою сторону новые силы, насаждать свою политику в присоединенных землях. Стать пленником зимы в Высокогорье никогда не входило в его планы. Но ему нужно победить сегодня, в крайнем случае — завтра. Через день или два его армия поймет масштаб потерь, капитаны начнут роптать, солдаты — постепенно разбегаться, и слухи, которые они будут разносить, придадут смелости его врагам. Если он одержит победу сегодня, слухи о его потерях приобретут иную окраску. Будут говорить о том, что он сокрушил Йорга Анкрата, который сровнял с землей Геллет, который посрамил и уничтожил графа Ренара. Да, потери были большие, но мы одержали победу за один день! Подумайте только — за один день!

— И каким образом это может сыграть на руку нам? — спросил дядя Роберт.

— Я не думаю, что он сможет уничтожить нас за один день. И принц это понимает, — сказал я.

— И, несмотря на все это, мы все же погибнем? И пусть это разрушит планы принца, для меня это слабое утешение. — Дядя Роберт посмотрел на своих капитанов — высоких мужчин, дочерна загоревших на южном солнце. Они ничего не сказали.

— Сложившаяся ситуация поможет нам, потому что заставит принца принять мое предложение, — сказал я.

— Предложение? Ты сказал Коддину: «Никаких условий!» — Макин сошел с помоста, чтобы заглянуть мне в лицо, словно я больше не был Йоргом.

— Никаких условий! — эхом повторила Миана, которая вошла в тронный зал в сопровождении юного Родрика. Она не пострадала от взрыва, лишь лицо у нее было бледным.

— Я не собираюсь предлагать ему условия, — сказал я. — Я предложу ему дуэль.

Из дневника Катрин Ап Скоррон

27 августа, 101 год Междуцарствия

Стрела. Дворец Гринит. Красная комната

Оррин снова в походе. Чем больше становятся его владения, тем реже я его вижу. Веспой с армией всего в три тысячи человек он завладел Конотом. А сейчас он отправился в Нормардию с девятитысячной армией. И он говорит о том, чтобы взять под свою защиту земли Орланта, хотя есть и другие земли. Он никогда не говорит со страстью, как будто для себя не желает этих земель, не желает, чтобы их правители раболепствовали перед его троном или пополняли его военный бюджет. Он говорит о том, что он бы мог сделать для людей этих земель, какие у них появятся преимущества, о расширении их свобод, об улучшении их благосостояния, о перспективах. Если бы на его месте был кто-то другой, все эти слова звучали бы фальшиво. Но Оррин верит в то, что говорит, и он может это сделать. В Коноте уже боготворят его как одного из своих воскресших героев древних времен.

Со страстью он говорит обо всем, что касается меня. С самого первого дня после нашей свадьбы он дает мне почувствовать, что дорожит мною. Он делает все, чтобы я чувствовала себя счастливой. И я знаю, что, в свою очередь, могу сделать счастливым его. Но все же присутствует хорошо спрятанное разочарование. Если бы я не была на долгие дни погружена в морок грез, я бы могла не заметить. Но я вижу это, меня коснулся нож, остро заточенный. Оррин хочет ребенка. Я тоже хочу. Но прошло уже два года. Сарет говорит в письмах, что иногда для этого требуется два года, иногда четыре. Вот уже несколько лет после гибели Деграна у нее не получается родить ребенка, если не считать Меррит, она почти сразу заболела и умерла. Я думаю, от горя Сарет стала бесплодной. Джилли и Кериам, как и Сарет, говорят, что на это требуется два года. Они говорят, что мы молоды, и скоро все получится. Первый год все в это верили.

28 марта, 102 год Междуцарствия

Стрела. Дворец Гринит. Западные сады

Вернулся во дворец Иган. Я говорю «вернулся», хотя раньше он никогда здесь не был. Оррин построил дворец после того, как герцогство Белпан сдалось на его милость. А Иган так редко возвращается из походов, что впервые оказался здесь.

Он снова ранен. На этот раз в бок. Говорит, упал с лошади на что-то острое. На Игане все раны заживают очень быстро, будто он не выносит никаких промедлений и остановок, даже если того требует его собственное тело.

Читаю «Роланд из Тертан в Царстве грез и Подземном царстве». Мне нравится читать на балконе, с которого виден сад трав. Регулярные сады такие… слишком регулярные и слишком большие. Я люблю смотреть на сад трав с небольшими прудами, люпином и декоративными каштанами, которые я сама посадила, люблю вдыхать их аромат. К тому же эту книгу невозможно читать в комнате или в сумерках. Стоит прочитать полстраницы, и начинает казаться, будто стены давят на тебя.

Иган каждый день упражняется с мечом на дворцовой площади перед статуей своего отца. В его движениях есть какая-то магия. Это напоминает мне воздушные и грациозные танцы сказочных существ из славянских земель, только в его танце чувствуется сила. И насколько он быстрый, можно понять только тогда, когда у него появляется реальный противник. Он заставляет их выглядеть дураками. Ему нет равных даже среди лучших стражников дворца.

И все же в нем есть нечто, что меня пугает. Страсть, с которой он стремится к каждой своей победе. Когда наблюдаешь за ним во время тренировок, начинаешь задумываться, может ли его что-то остановить на пути к тому, что станет предметом его желаний.

15 апреля, 102 год Междуцарствия

Стрела. Дворец Гринит. Сад трав

Иган все еще в замке. Он быстро идет на поправку, хотя говорят, что рана у него опасная. Он, кажется, очень сильно хочет выздороветь и поскорее вернуться к своему любимому занятию — убирать любого, кто осмелится встать на пути у Оррина. Но сейчас он без дела слоняется по дворцу, даже в библиотеку зашел — никогда раньше я его там не видела.

Мне нравится и вместе с тем не нравится то, как он смотрит на меня. Мой животный инстинкт торжествует, а здравый смысл заставляет чувствовать себя оскорбленной. И я не нахожу в Игане ничего, что бы меня привлекало, дело не в его внешнем облике, а в чем-то совсем ином, таинственном. Когда он смотрит на меня, понимаешь, что лучше избегать его. Лучше быть с Оррином.

Этим летом Оррин и Иган снова в походе. Дни долгие и жаркие, и одинокие, хотя во дворце не менее тысячи душ и по крайней мере пятьдесят дам благородного происхождения приглашены, чтобы развлекать меня.

Я научилась путешествовать во снах, держать концентрацию и сохранять ясность ума, находясь в царстве возможного и невозможного. Я там хожу, иногда летаю, плыву или несусь галопом. Дорога в мире — линия, нить, протянутая через пространство сна, и если я следую этой дорогой, я как ясновидящая различаю, что реально, а что — хаос, созданный воображением посторонних людей. Я отправляю гонцов исследовать места, которые я посещаю, и подтверждать истинность моих наблюдений.

Прошлой ночью я видела во сне Йорга Анкрата и попала в паутину его кошмаров. Границы его сна защищены терновником, таким густым, с такими острыми колючками, что я проснулась в полной уверенности, что моя ночная сорочка изодрана и пропитана кровью. Сильная буря налетела на меня и разогнала мой собственный сон. Похоже, он намеренно выставил преграду, чтобы защититься от непрошеных гостей. Возможно, это всего лишь мое воображение. Я не могу отправить гонцов, чтобы это проверить.

Сегодня утром у меня болит голова, перо в руке дрожит, и я смутно вижу страницу. В Стреле от головной боли принимают порошок фенхеля, а не горькой полыни. Помогает не лучше. Такова расплата за вторжение в чужие сны, защищенные терновником.

22 мая, 102 год Междуцарствия

Стрела. Дворец Гринит. Большая библиотека

Оррин пишет, что пользуется советами Сейджеса по разным вопросам! Язычник, лишившись покровительства Олидана, сбежал из Высокого Замка и теперь живет при дворе герцога Нормардии.

Оррин пишет, что Сейджес оказался полезным в описании неизвестных земель, которые им предстоит пересечь, и в интерпретации тревожных снов, которые его беспокоят.

Я написала ответное письмо и отправила его с самым быстрым гонцом, умоляя, чтобы Оррин немедленно отослал язычника прочь. Я бы написала «повесь» вместо «отошли прочь», но Оррин слишком… он не способен на это.

23 июня, 102 год Междуцарствия

Я пыталась навестить Оррина во сне, я делала это каждую ночь с того самого момента, как научилась путешествовать в мире грез. Сегодня ночью я не смогла найти его следов, лишь какой-то фантастический ландшафт, где я искала его, лишь пустота и едва уловимый аромат специй, зерен кориандра, который вдыхает язычник. В отчаянии я отправилась на поиски Игана, но и его следов не нашла. Не знаю никого из свиты Оррина настолько хорошо, чтобы найти среди многочисленных форм, присутствующих во снах.

У меня новый врач — маленький неопрятный человек из славянских степей, его настойки дают покой моей голове. Он старше всех стариков, говорит на языке империи, но как-то очень странно произносит слова. Несмотря на все это, лорд Малас хорошо отзывается о нем и о его способностях врачевать.

26 июня, 102 год Междуцарствия

Я нашла Оррина! Я не смогла проникнуть в его сон, многослойная золотая форма, но мне кажется, он отбил все попытки Сейджеса контролировать его. Возможно, он был прав, утверждая, что держит все нити в руках. Меня беспокоит, что я остаюсь в стороне. Возможно, это барьер, созданный язычником, или защита, построенная самим Оррином сознательным усилием воли или возникшая естественным образом из его нежелания быть кем-то управляемым.

Если Йорг Анкрат отгородился от меня терновником и молниями, Оррин не подпускает покоем и простым отказом. Я надеюсь, он заставит Сейджеса бежать назад в Высокий Замок Олидана Анкрата.

12 июля, 102 год Междуцарствия

Стрела. Дворец Гринит. Бальный зал

Отделка зала завершена два года назад, но в нем еще не проводилось ни одного праздника. Оррин устроил бы бал, чтобы доставить мне удовольствие, пригласил бы лордов и дам, в каретах они съехались бы к дворцу. Собрались бы сотни гостей в атласе и кружевах. Он бы танцевал безупречно и грациозно, вызывая восхищение своих учителей, был бы внимателен ко мне, воздавал хвалу музыкантам. А тем временем в его голове рождались бы грандиозные мысли и философские идеи, велись расчеты, строились планы, писались письма, и когда самый последний гость, развалившись пьяным в карете, уехал бы домой, Оррин засел бы в библиотеке и делал пометки на полях увесистого фолианта.

Иган написал мне о праздновании по случаю взятия последнего замка Орланта. Я считаю, что письмо написано Иганом, хотя я никогда не видела его почерка. Удивительно уже то, что он написал письмо. Возможно, писец писал за него, но тон и манера изложения выдают характер Игана. Он пишет:

«Катрин, Орлант наш от западных степей до границ Топей Кена. Оррин убивает время на барона Кенника. Он будет вести с ним политические игры, предлагать условия, ублажать старческий эгоизм. А следовало бы пройти по его территории огнем и мечом, и пусть дым тянется за нами следом.

Оррин отправил меня в Замок Трали в Коноте, он стоит на краю света. Послав меня за тридевять земель, говорит, что беспокоится обо мне, говорит, что я нуждаюсь в отдыхе.

Отдых мне нужен так же, как нужен яд. Все, что мне нужно, — закаляться в горниле войны и жить на той грани напряжения, после которой только глубокий сон без сновидений.

Конот — земля, населенная призраками. Мне здесь каждую ночь снятся сны. Я смотрю в стену и боюсь наступления ночи. Даже если вижу во сне тебя. Это плохие сны».

Я не знаю, что делать. Ничего плохого о своем брате Оррин не захочет слушать. Я не раз в этом убеждалась. Он обязательно посмотрит на любой проступок Игана под таким углом, что найдется возможность счесть его простительным.

Я ничего не делала для разжигания страсти Игана. С самого начала я отдавала предпочтение Оррину. Если бы мне нужен был дикарь, я бы улыбнулась Йоргу Анкрату. Даже представить трудно, с каким существом я бы себя связала.

Оррину понадобилось отправить Игана подальше, дать ему замок на спорной границе, где он всегда будет занят войной. Ему не нужно, чтобы брат был всегда рядом. Один клинок не решает исхода битвы, даже если этому клинку нет равных.

18 июля, 102 год Междуцарствия

В пространстве снов я искала Игана, но он скрыт от меня. Письма, которые я посылала, остались без ответа. Я даже не знаю, добираются ли гонцы до армии Оррина. По слухам, он движется к Высокогорью Ренара. Хотелось бы знать, не является ли Сейджес инструментом Йорга Анкрата. Не напустил ли он прихвостня своего отца на моего супруга?

28 октября, 102 год Междуцарствия

Я нашла границу снов Игана, но само пространство сна темное и для меня закрытое. Я почувствовала работу язычника и его беспокойство о своих планах. Оррин оказался для него неуправляемым? С Иганом будет легче, как с быком, которого гонишь к цели, дразня красной тряпкой. Можно с ума сойти, оставаясь запертой во дворце за три сотни миль от места событий.

29 октября, 102 год Междуцарствия

По-прежнему ни слова от Оррина и ни слова от Игана, но, по слухам, несколько десятков тысяч двигаются по направлению к Высокогорью, а Йорг Анкрат прячется за стенами своего единственного замка с силами, в двадцать раз уступающими войскам Оррина.

Я продолжаю волноваться. За Оррина. Такого умного, сильного, терпеливого и мудрого. И даже за Игана с его огнем и непобедимостью. Волнуюсь, потому что помню Йорга Анкрата, помню его взгляд и шрамы на его теле, и легенды о его деяниях, отзвук которых ощущается даже в пространстве сна. Я помню его, и я буду волноваться за Оррина, даже если против его многотысячной армии Йорг выступит один.

1 ноября, 102 год Междуцарствия

Я создала сон из света и тени и отправила его в голову Маркуса Гохаля, капитана стражников дворца. В результате чего он с легкостью согласился собрать отряд для моего сопровождения. Я отправляюсь в путь, чтобы присоединиться к своему супругу. Созданное мной наваждение расплавило желание Маркуса перечить мне. Вместо этого он кивнул, щелкнул каблуками в соответствии с военным этикетом Стрелы и собрал четыре сотни всадников сопровождать меня в моем походе на юг.

Мы выехали рано утром, до рассвета, когда небо еще мутно-серое. Двигались мерным шагом, дыхание лошадей клубилось облачками у них перед мордами, первые лучи солнца окрашивали листву деревьев в красно-золотистые цвета.

И я чувствую, что за мной наблюдают. Кто-то очень высоко пристально наблюдает за мной.

Я скучаю по брату Гогу. Нет ничего, что раздражает так же сильно, как непрерывная болтовня ребенка, и нет ничего печальнее тишины, которая возникает после смерти ребенка.

48

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

— Йорг, это безумие. Сам Бог учил принца Стрелы владеть мечом. Так все говорят. Он перестает быть обычным человеком, когда берет в руки меч. — Сейчас Макин стоял перед моим троном, словно намеревался преградить мне путь.

— И может так оказаться, что он рожден умереть с мечом в руке, — сказал я.

— Я видел его в бою, — продолжал стоять на своем Макин. — Йорг, я думаю, ты прячешь туза в рукаве.

— Разумеется, — ответил я.

Плечи Макина опустились, он немного расслабился. Дядя Роберт улыбнулся и сказал:

— В моем рукаве самая искусная за всю историю рука с мечом.

Все бросились меня вразумлять, целый хор благоразумия, словно мой двор наводнили раздраженные гусаки.

— Джентльмены! — Я встал с трона. — Ваш недостаток веры меня разочаровывает. И уверяю вас, разочарованный я вам не понравлюсь. Если принц Стрелы примет мой вызов, мы встретимся на поле битвы, и я одержу победу. — Я прошел мимо Макина. — Ты! — Я показал на первого попавшегося мне на глаза рыцаря. — Будешь моим герольдом. — И я обрел абсолютную уверенность, что у меня есть герольд. Я повернулся и посмотрел в глаза Макину. — Я тебе рассказывал, что упражнялся с мастером меча Шимоном? Рассказывал?

— Тысячу раз. — Макин вздохнул и посмотрел на дядю Роберта.

— Шимон сказал, что ты, Йорг, хорошо владеешь мечом, — подтвердил дядя. — Лучший из всех, кого он испытывал за последние сорок лет.

— Слышали? — крикнул я. — Все слышали?

— Двумя годами позже он встретился с принцем Стрелы и счел его лучше. И, говорят, его брат Иган в каком-то смысле опаснее Оррина.

— Тогда мне было всего четырнадцать! А сейчас я взрослый мужчина. Я вырос. Я могу одержать верх над Маки ном с ножкой от стула. Поверьте мне. Я уложу принца Стрелы истекать кровью раньше, чем он увидит мой меч.

Легкомыслие — основа любого увеселительного представления. Я буду драться с принцем. И не важно, выиграю или проиграю, есть у меня шанс или нет шанса. Безумие, которым Сейджес наполнил меня, выжжено напрочь, и я претендую на победу, пусть вероятность этой победы призрачная, все же я убил своего брата. Огонь не смог поглотить это чувство вины. Оно будет со мной и на поле битвы, и, возможно, я буду с ним похоронен.

Красного Кента нашли под горой трупов солдат лорда Йоста. Как только я об этом узнал, я потребовал доставить его в тронный зал.

— Сэр Кент, выглядишь намного лучше, чем можно было ожидать, — сказал я.

Он кивнул. Его внесли в зал двое стражников и усадили на стул, чтобы он не упал.

— И чувствую себя лучше, брат, — произнес он хриплым шепотом, обожженные горячим воздухом легкие лишили его голоса.

Даже сейчас, когда никто из нас не знал, выживет он или умрет, Кент, несмотря на повышение своего статуса, боялся поднять глаза в обществе лордов и рыцарей. Для него ничего не стоило без лишнего ободрения броситься в разверзнутую пасть армии, но тронный зал, полный людей, более привычных к шелкам, чем к коже, делал из него труса.

Я подошел к нему и присел рядом.

— Я дам тебе кое-что от боли, брат Кент, но ты должен побороться — побороться за свою жизнь. И победить. Сдаваться я тебе не разрешаю.

Мой ожог болел до крика. Хотя это была лишь малая толика той боли, которую испытали защитники замка во внутреннем дворе. И тем не менее моя боль сверлила челюстную кость и заставляла дергаться глаз.

Боковым зрением я заметил нечто, что отвлекло мое внимание от Кента. За троном по обеим сторонам помоста стояли на подставках из кованого железа два масляных светильника в виде ваз, покрытых эмалью красного и черного цвета. Внутри стеклянных колпаков пламя трепетало и горело как-то странно — слишком ярко, слишком оранжево и выбрасывало слишком много всполохов при колыхании. Я поднес руку к верхушке колпака и не почувствовал жара, только пульсировала жизненная сила, она пробежала по моей руке, и я едва не вскрикнул.

«Никогда не открывай шкатулку».

— Ваше высочество, герольд вернулся.

Я отдернул руку с каким-то странным чувством вины за свой поступок. Мой герольд стоял у дверей между двумя придворными рыцарями. Он выглядел соответственно своей роли — высокий и красивый, в бархатной ливрее, шитой золотом.

— И как же принц Стрелы ответил на мой вызов? — спросил я.

Герольд выдержал паузу — уловка, заставляющая навострить уши, хотя мы и так были все внимание.

— Принц встретится с тобой на поле боя, чтобы решить исход битвы, — сообщил герольд.

Я видел, как Макин покачал головой.

— Отлично. Дело сделано, — сказал я. — Он назвал место дуэли, или принял мое предложение встретиться на плоском хребте Ранъярда?

— Принц сказал, что этот хребет обязан своей плоскостью скорее троллям, нежели природе, поэтому он выбрал ровное место неподалеку от скалы Ригден, посередине между замком и его передовой линией. С его стороны выйдут пять наблюдателей, которые будут следить за поединком на расстоянии двадцати ярдов; он надеется, что ты поступишь таким же образом.

— Скажи принцу, что я принимаю его условия и буду на месте через час, — сказал я.

Герольд поклонился и ушел донести весть по назначению.

— Макин, я хочу, чтобы ты был в моей пятерке. Но прежде найди Ольвина Грина, а если он мертв, то любого, кто хорошо лечит раны от стрел. Пусть он возьмет с собой шестерых крепких солдат и отправляется к тому месту, где мы оставили Коддина. Если Коддин жив, пусть окажет ему первую помощь и доставит в замок.

Макин кивнул и вышел из тронного зала, не сказав ни слова, лишь, проходя мимо Кента, положил руку ему на плечо.

— Я хочу, чтобы в мою пятерку вошли лорд Роберт, Райк, капитан Кеппен и отец Гомст.

Дядя Роберт склонил голову в знак согласия, затем взошел на помост и заговорил мне практически в самое ухо:

— А священник зачем? Лучше еще один хороший меч на случай измены.

— Принц Стрелы приведет с собой пятерку, отлично владеющую мечом. А я приведу тройку с мечами, одного лучника на тот случай, если принц будет искать спасение в бегстве, и священника, который сможет рассказать, что произошло на самом деле.

Я позволил облачить себя в боевые доспехи из серебристой стали, искусно сделанные и без каких-либо украшений, без крестов и эмблем. Украшения хороши в мирные времена, когда люди играют в игры, но не понимают этого.

Война Ста, следует знать, — игра. И чтобы стать в ней победителем, нужно правильно сыграть свою роль. Секрет в том, что это только игра, и единственные правила в ней — твои собственные правила. Я открыл шкатулку, и теперь все планы были у меня в голове. И теперь вся хитрость заключалась в том, чтобы не концентрироваться на них, не позволить Сейджесу считать их. Ускользнут планы, и игра проиграна.

Пока пажи потели, затягивая ремни и скрепляя застежки, я поднес к глазам кольцо Зодчих. На мгновение я увидел в нем Миану, и мелькнула мысль: а смогла бы она надеть это кольцо на свое тонкое запястье, как браслет? В следующее мгновение появилась картинка. Весь мир передо мной, как драгоценный камень голубого и белого цветов. Полотно, на котором даже все королевства империи будут казаться маленькими. Я слегка повернул кольцо, и картинка изменилась, быстрее, чем летит стрела. Или даже пуля. О да, мне это известно.

Новая картинка колебалась в ритме ударов сердца: один, второй, третий удар, и изображение сделалось четким. В телескоп Зодчих было видно Логово, но удаленным на мили, так что детали не разглядеть. Армия принца темным пятном расплывалась по горным склонам. Я видел силуэты больших осадных орудий и крошечные песчинки копошившихся вокруг них людей. Я еще немного повернул кольцо, и картинка стала черной. По вспышкам я посчитал, что перепрыгнул через четыре пространства пустоты — те глаза Зодчих, что когда-то видели здесь, сейчас были слепы. Затем мои пальцы дошли до последней бороздки, и возникла новая сцена. Я видел армию и дымящиеся руины стен замка, как будто я стоял на ближайшей горной вершине. Поглаживая металл кольца, я продвинул палец на сотую долю дюйма вперед, и картинка стала ближе, кольцо нацелилось на поверхность земли у скалы Ригден. Кольцо Зодчих давало возможность видеть землю преимущественно с высоты птичьего полета, и лишь коснувшись пальцем в одном месте, можно было включить другой ракурс. После долгих исследований и экспериментов с кольцом я нашел это место и сейчас воспользовался этими глазами. Они находятся на высоком хребте Маттеракса и абсолютно невидимы, если бездействуют. Но когда я их вызываю, в скале открываются черные двери и на блестящем металлическом стержне поднимается черный, похожий на кристалл купол. Однажды я поднялся на хребет Маттеракса и стоял под этим куполом. Я слышал жужжание и потрескивание, когда менял фокус кольца. Механические глаза находились внутри купола и отвечали на мои запросы. Я нашел их под сводами небес и здесь, на земле, среди нас, спрятанные в скале. Работа гениев. И все же я не мог понять людей, которые чувствовали необходимость постоянно и в любом месте находиться под наблюдением. Возможно, именно это и свело их с ума. Я бы не хотел, чтобы за мной наблюдали. Я бы ослепил эти глаза.

Фекслер Брюз сошел с ума. Спустя четырнадцать лет с того момента, как его эхо было поймано и запрятано в машину, он взял пистолет и застрелился. Пистолет они называли «Кольт 45». И почему его так называли, так же непонятно, как почему Лошадиный Берег — Лошадиный. Я нашел Фекслера, хотя было это нелегко. Я нашел его на долгом обратном пути в Высокогорье Ренара и заплатил за это болью и потерями. Потерями жизней, которыми дорожил. А это ценный ресурс. Фекслер продырявил себе мозг, но даже в этом случае машина его не хотела отпускать. Они держали его в капкане между долями секунды. Я отогнал мысль и вид оружия в его руке, замороженной временем, рубиновые капли крови, неподвижно повисшие в воздухе на выходе пули. Я забыл о камере в винном погребе… до того, как Сейджес увидел, что я все вспомнил.

Говорят, Бог наблюдает за нами непрерывно. Но я думаю, когда делаются определенные дела, Он на мгновение отворачивается в сторону.

— Что ты видишь, Йорг? — спросила подошедшая Миана.

— Что площадка для поединка чистая. — Я отнял кольцо от глаз.

— Ты сможешь его победить, Йорг? — спросила она. — Принца? Говорят, он отлично владеет мечом.

Я почувствовал присутствие Сейджеса, ощутил, как он касается моих мыслей, как арфист касается струн, пытаясь выудить мои секреты.

— Он отлично владеет, а я… я — отвратительно. Давай посмотрим, что из этого получится, договорились? — Я воздвиг воображаемую стену, не позволяя мыслям блуждать вокруг предстоящего поединка. Мои руки знали, что делать, и обдумывать это было не нужно.

В основание моего трона был встроен несгораемый ящик. И прежде, чем на мою голову надели шлем, я опустился на колено перед троном и вставил тяжелый ключ в скважину замка. Опустил боковую стенку и просунул внутрь правую руку, ухватил за ремешки небольшой круглый железный щит и вытащил его. Сжал рукой необычную рукоять и улыбнулся. Представил, как Фекслер Брюз решил, что я «нет» приму как ответ. Я выпрямился, оставляя несгораемый ящик открытым, сошел с тронного помоста и наконец позволил пажам водрузить шлем и застегнуть ремешки.

— Пристегни меч на другую сторону, Кевен, — сказал я.

Мальчик нахмурился и растерянно посмотрел на меня. Совсем еще ребенок. Не старше Мианы.

— Сир?

Я кивнул, он, продолжая хмуриться, расстегнул пряжку и передвинул ремень так, что рукоятка меча оказалась у моего правого бедра.

Есть мужчины, которые дают своим мечам имена. Я никогда не понимал такой привязанности. Если бы мне пришлось окрестить меч, я бы назвал его Острый, но у меня нет желания давать имена ни мечам, ни вилкам на моем обеденном столе, ни шлемам на моей голове.

Медленным шагом под пристальными взглядами я направился к двери тронного зала.

— Красный Йорг, — прошептал Кент, когда я проходил мимо.

— Красный — это хорошо, Кент. Но, боюсь, мой цвет темнее красного.

«Когда я открыл шкатулку, я получил больше, чем память».

Пламя факелов у дверей, когда я приблизился, вспыхнуло ярче, заражая меня страстью. Я почувствовал, что за мной наблюдает не только мой двор, не только Сейджес и те игроки, которые дергали за нити Сотню. За мной наблюдал Гог. Из огня.

Я оглянулся, чтобы посмотреть на Миану у трона.

Лорд Роберт последовал за мной. Капитан Кеппен и Райк присоединились ко мне уже за пределами тронного зала.

— Пришло время тряхнуть стариной, — сказал я Кеппену, когда он поравнялся со мной. Он усмехнулся, словно знал, что близится час развязки, и горел желанием вложить свою лепту.

Я шел по залам замка моего дяди, и Дегран больше не наблюдал за мной из тени, чувство вины больше не преследовало меня, угрожая лишить рассудка, но все же я помнил о совершенном мною преступлении. В любом случае смерть ждала меня на горных склонах. Смерь — довольно неплохой выход. Смерть от руки принца, смерть от мечей его тысяч. Фекслер спас меня от смерти, когда спрятал в шкатулку Лунтара силы некромантии и огня, которые раздирали меня на части. Я вспомнил о шкатулке. Я достал ее и в последний раз подержал в руке, прежде чем выбросить. В ларце Пандоры среди бед, обрушившихся на людей из-за ее любопытства, была и надежда. Возможно, надежда парит где-то в мире, но только не у меня над головой. И все же я заглянул в шкатулку, хотя рука поднялась, чтобы бросить ее на пол. Там внутри на гладкой поверхности меди я увидел одно маленькое пятнышко. Последняя крупица памяти? Не желающая возвращаться? Я приложил палец к пятнышку, и темнота впиталась в мою кожу, осталась чистая медная поверхность. Но воспоминания не нахлынули волной, не унесли в прошлое, и пока я шел по коридорам замка, развернулись во мне, как свиток. Я вспомнил последний разговор с Фекслером в замке моего деда. Фекслер изучал шкатулку, когда я приложил к ней кольцо Зодчих.

— Сейджес? — задумчиво произнес он, вслушиваясь в тихое гудение кольца.

— Сейджес? Это сделал со мной подлый похититель снов? Это он наслал на меня безумие?

— Сейджес сделал более страшное, Йорг. Он забросил тебя в терновник. — Фекслер помолчал, будто вспоминая что-то. — Но ты остался жив, и это уже совсем иное дело.

Шрамы на моем теле вспыхнули болью от его слов.

— Но зачем? — спросил я. — Зачем он это сделал?

— Тайные силы, которые управляли осколками твоей империи, получили предсказание, которому они с удовольствием дали огласку. Они с удовольствием распространяли слух о принце Стрелы и его золотом будущем. Но было и еще одно предсказание, о котором они предпочли умолчать. Тайные силы знали, что два Анкрата, объединившись, положат конец их власти. Положат конец игре.

— Два? — я рассмеялся. — В таком случае им нечего бояться!

— Когда ты выживал в самых невероятных обстоятельствах, это, кажется, только добавляло тебе ценности, — сказал Фекслер.

И я похолодел, поняв наконец, сколько сил было приложено, чтобы двое Анкратов никогда не объединились, чтобы оба сына Олидана умерли вместе в один день. И когда я избежал этой участи и стал таким же полезным в их игре, как мой дражайший отец, они позволили мне жить, уверенные, что я никогда не соглашусь идти дорогой отца? Или возможность вбить клин между отцом и сыном была предусмотрена очень давно, и вбивался этот клин не нашими руками?

— Я найду язычника и убью его, — пообещал я Фекслеру.

— Сейджес — ничто, всего лишь дикарь, изготовляющий отраву из капли истины и моря суеверия, чтобы впрыскивать ее в сновидения. — Фекслер покачал головой.

— Несмотря на это, его трудно поймать, — признался я.

— О, желаю, чтобы он сбежал, — нараспев произнес Фекслер.

— Что?

— Стихотворение былых времен. Можно сказать, древнее. Сейджес заставил меня его вспомнить. «Я по ступенькам поднимался и человека повстречал. Его там не было сегодня, желаю, чтобы он сбежал».[6] Вот кто для тебя Сейджес — человек, которого не было. Но ты эту фразу повторяешь в точности наоборот. «О, хочу, чтобы он был всегда».

— Что? — Я недоумевал, не старческий ли это бред призрака.

Фекслер подошел и положил свою светящуюся руку на шкатулку.

— Для тебя все эти премудрости бесполезны, пока существует эта шкатулка. Этот Гордиев узел не распутать. Я спрячу его в этой коробке.

— Нет! — закричал я. Не хотел позволять ему отнять у меня эту часть памяти.

— Что — нет? — спросил Фекслер.

— Я… забыл, — сказал я.

— Нет? — спросил шедший рядом со мной Макин. Я вернулся в коридоры Логова. Принц Стрелы ждал меня с мечом в назначенном месте, и еще тысячи его солдат на склонах.

Я тряхнул головой. Моя рука сжимала шкатулку, сжимала так сильно, что она помялась, окрасилась кровью из моих старых ран, оставленных острыми шипами терновника. Я разжал руку, шкатулка упала, ногой я пнул ее в стену.

— Нет, — сказал я. — Просто «нет».

Отец Гомст ждал нас во дворе. Среди трупов был расчищен проход. Мертвые тела кучами лежали по обеим сторонам, словно это была дорога в ад. И как все это воняло, братья! Меня просто выворачивало. Но что еще хуже, когда я шел, эти сваленные в кучу обугленные трупы дергались, багрового цвета руки тянулись ко мне, обгорелая кожа слезала с пальцев. Головы вяло поворачивались, мертвые глаза находили меня. Шедшая со мной свита, занятая своими мыслями, ничего этого не замечала, но я видел, я чувствовал их всех, чувствовал, как им неудобно в их новом состоянии оцепенения, в то время как Мертвый Король через них наблюдал за мной.

«Никогда не открывай шкатулку».

Смерть и огонь вцепились в меня своими крюками. Крюки вошли в самые глубокие мои глубины. И каждый крюк тянул в свою сторону.

— Мне бы следовало позаботиться о мертвых! — прокричал отец Гомст, стараясь перекрыть крики умирающих на кольцевой галерее.

— Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, — сказал я, зная, что отец Гомст вряд ли бы смог меня успокоить, когда я в Химрифте метался и стонал от боли. В тени у дверей цитадели я заметил Грумлоу и махнул ему рукой.

— Грумлоу, окажи милость умирающим, — попросил я. Он кивнул и исчез.

В Химрифте я бы с большей готовностью приветствовал быструю и острую милость Грумлоу, нежели медленный уход под занудные поучения отца Гомста.

Мы шли по проходу, расчищенному от мертвых тел, но не от ошметков обгорелой плоти, лоскутов кожи, обуглившихся костей. Все молчали, даже у Райка вид был мрачный. А разве могло быть иначе в такой обстановке? Мой дядя, герцог Ренара, любил устраивать пожарища. Этим он сеял вокруг себя ужас и разрушение. И я пришел к нему с ответным огнем, Гог во дворе выжег всех его солдат, и замок дяди перешел в мои руки. Принц Стрелы был прав, когда назвал Анкратов самой темной веткой древа Стюардов. Я долго ломал голову: смогу ли я противостоять принцу Стрелы, когда он бросит мне вызов? Он, возможно, был самым великолепным фруктом, созревшим на ветвях императорского древа. За четыре года правления в Высокогорье я обошел всю империю, и наконец вернулся, чтобы подавить на западе восстание кузена Йарко, затем вступить в сражение с менее осязаемыми врагами — немощностью моего народа и экономики. В то же самое время принц Стрелы наращивал свою силу и завладел пятью тронами. Возможно, это мудрость нашептывала мне, что я тоже должен сдать ему свой трон. И это навело меня на мысль: я должен помешать ему добраться до Золотых Ворот. Мне не нравится, когда мне указывают, что я должен делать.

Хотя сейчас, когда медная шкатулка открыта и моя память со всеми моими грехами вернулась ко мне, я чувствовал, что восстановилось нечто большее, будто до этого я был лишь собственной тенью, почти я, но у которого украли нечто жизненно важное, связанное с моими преступлениями, нечто, что Лунтар был вынужден спрятать в шкатулку. Возможно, я не доживу до заката этого кровавого дня, но если все же доживу, то не повторю этих четырех лет, которые не приблизили меня ни на йоту к моей цели.

Мы шли по руинам раскинувшегося у замка поселения, горящие обломки внешних стен Логова, разлетаясь, снесли все на своем пути. Ни следа не осталось от конюшен Джерринга, где когда-то Макин вымазался в навозе, чтобы сойти за бродягу.

Даже сейчас я мог положить этому конец. Принц согласится на мировую: он идет к слишком важной цели, чтобы поступить иначе. И кто сказал, что он по сравнению со мной будет плохим императором? Мои преступления вполне могут сравниться с его преступлениями и даже превзойти их.

Среди горных вершин, где высоко и чисто, я провел много времени в размышлениях, и почти решил уйти с дороги Оррина. Но обстоятельства изменились. Совершенно другой Йорг шел к месту дуэли и совершенно другой принц Стрелы. В день свадьбы Йорг Анкрат стал тем, кем он был прежде. И в нем проснулась хорошо знакомая ему жажда. Кровь прольется.

Зазвучала музыка, вначале очень тихо. Та пьеса, что играла моя мать на пианино. Редкий инструмент, сложная штука из клавиш, струн и молоточков, древняя. Ноты, которые играла ее правая рука, были высокими и чистыми, как звезды, на фоне темной и напряженной мелодии, извлекаемой из инструмента левой рукой. Иногда может перехватить дыхание от единственной чистейшей ноты, и мурашки могут побежать по телу, когда темп на мгновение замирает и бросает тебя в пустоту. А когда рука поспешно пробежит по промежуточным нотам, ты можешь унестись куда-то далеко и почувствовать себя странно обновленным — или ощутить на себе груз прожитых лет, такой тяжелый, что не вздохнуть.

Мы шли среди обломков каменных стен, обуглившихся бревен. Мелодия звучала сквозь треск, левая рука извлекала звуки самых низких тонов. Громада Райка возвышалась по одну сторону от меня, дядя Роберт шел по другую сторону. Звучал повтор. Я видел, как рука матери ударяет по черным клавишам, и звенели высокие ноты, от которых в груди делалось больно, как от крика чаек над вздыбленным морем. Я столько лет видел, как она играет в совершенной тишине моей памяти, и наконец-то я услышал ее музыку.

По склону вниз к сгруппировавшейся армии принца. А музыка все звучала, медленная, тревожная, и вдруг взмывала вверх, обрываясь на высокой ноте, будто сами горы стали партитурой, будто красота потаенных пещер и недоступных вершин, исполненных бессмертного величия океана, превратилась в музыку человеческих душ, сыгранную женщиной без пауз и жалости, без прикрас, обнажая меня до трепетных глубин.

К плоской площадке у серой громады скалы Ригден. Сейчас музыка еще больше замедлила темп, и только дрожали ноты на самой высокой октаве, печальные, слабые. Я посмотрел на Макина, вспомнил тот день, когда он впервые вручил мне деревянный меч. Меч он вручал всем своим серьезным мальчикам, готовым освоить эту игру. Я показал им тогда, что для меня это не игра, что я нацелен только на победу, но я не думаю, что они это тогда поняли, даже самые лучшие из них, лежавшие на полу, задыхаясь.

Горела катапульта у скалы. Ее, вероятно, тащили от стен замка, где она загорелась, и бросили здесь, когда поняли, что ее не спасти. Не та ли это катапульта, с которой запустили камень в мою спальню? Языки пламени наблюдали за мной. Тянулись ко мне.

Принц Стрелы уже ждал меня — в своих радужно поблескивавших тевтонских доспехах с изображением драконов, крепко державших высоко поднятую стрелу. Пять его рыцарей стояли на оговоренном расстоянии, и я оставил своих секундантов на таком же удалении. Выглядели они забавно: в центре возвышался Райк как предвестник всех несчастий, по бокам от него — Макин и Роберт, справа — отец Гомст, он нацепил на себя все святые атрибуты в надежде, что на теле не останется места, куда вонзиться стреле, слева — старик Кеппен с кислым выражением лица, давая всем понять, как ему недосуг заниматься всякими глупостями.

Я направился к принцу.

— Открой цитадель, и мы положим конец битве. — Из-под шлема голос принца звучал глухо, темно-карие глаза наблюдали за мной.

— Ты этого не хочешь, — сказал я и повернул клинок так, что на нем заиграл солнечный луч. — Не надо играть роль брата. Ему я бы открыл ворота. Может быть.

Принц поднял забрало. Он улыбнулся холодно и свирепо и снял шлем, провел рукой по волосам, коротко стриженным, густым, блестящим и черным.

— Привет, Иган, — сказал я.

— Я испытываю к тебе те же чувства, что к грязи на дорогах, — ответил Иган. — Грязь тебе к лицу.

Между нами проплыла полоса дыма от горевшей поодаль катапульты. Я слышал, как Райк закашлялся.

— Мне нравятся твои доспехи. Пожалуй, я возьму их себе, когда их снимут с твоего мертвого тела, — сказал я.

Иган нахмурился, черные брови сошлись на переносице.

— Что за шутки? Ты же правша.

Я положил левую руку на рукоять меча.

— Я часто дерусь правой рукой. Но, надеюсь, ты складывал свое мнение о моих боевых достоинствах не на доносах своих шпионов, которые видели, как я держу меч в правой руке. Значительно лучше я работаю левой.

Иган качнулся на каблуках.

— С Оррином ты дрался правой…

— Верно, — сказал я. — Я был опечален, когда узнал, что ты убил Оррина. Он был лучше нас с тобой. Возможно, самый лучший в нашем поколении.

— Он был глуп, — сказал Иган, надевая шлем.

— Возможно, излишне доверчив. Я слышал, ты ударил его в спину и наблюдал, пока он не умер от потери крови. Это так?

Иган пожал плечами.

— Он бы никогда не стал со мной драться. Он бы начал вести разговоры. Он бы говорил и говорил. — Тон у Игана был равнодушный, но смерть брата пугала и терзала его. Я видел это по его глазам.

— А как Катрин восприняла новость о смерти Оррина? — спросил я.

Я видел, как Иган побледнел. Чуть заметно.

— Защищайся, — сказал Иган и обнажил меч. Но я не привык подчиняться командам.

— Я сказал Оррину, что приму решение, когда он вновь придет в Высокогорье, — сказал я. — Я думаю, что я бы последовал за ним и присягнул бы ему как императору. Надеюсь, что именно так я бы и поступил. Тебе следовало подождать еще недели две, и только после того, как он прошел бы Высокогорье, убить его. Ты бы только выиграл от этого.

Иган сплюнул.

— Мы оба братоубийцы, и мы встретились здесь для поединка. Ты готов?

— Ты знаешь, зачем я после нашей первой встречи практиковался каждый день? — спросил я.

— Чтобы я потратил несколько лишних минут прежде, чем убью тебя? — спросил Иган.

— Конечно, нет.

— Тогда зачем?

— Ты надеялся на честный поединок со мной?

Я поднял правую руку и из-под щита размером с небольшое блюдо нацелил на него пистолет.

— Что это? — спросил Иган и сделал шаг назад.

— На нем выбито слово «Кольт», если тебе это о чем-то говорит. Считай эту штуковину арбалетом, но она способна попасть в самую маленькую щель. Можешь сказать за нее спасибо эху Фекслера Брюза.

Я выстрелил Игану в солнечное сплетение. Пуля пробила маленькое отверстие в его доспехах. Я знал (пробовал на дыне): с обратной стороны отверстие будет значительно больше.

— Ублюдок! — Иган отшатнулся назад.

Я хотел выстрелить ему в ногу, но пистолет заело.

— Тебе повезло, что не вышло с первой попытки, — сказал я и левой рукой выхватил меч.

Иган блокировал мой занесенный для удара меч. Я должен был признать, что мечом он владел превосходно. Клинок с хрустом вошел ему в колено, и он упал.

Пять рыцарей, которых Иган привел с собой, пришли в движение. Я поиграл пистолетом, постукивая им о рукоять меча, затем поднял пистолет и выстрелил — один, два, три, четыре, пять раз. Рыцари упали, у каждого красная дырка во лбу. Я бы промахнулся, если бы стрелял левой.

— Ублюдок! — Иган попытался подползти ко мне.

— Это не твоя игра! — крикнул я достаточно громко, чтобы слышала армия Стрелы, упреждая ее жажду моей крови. — А по твоим правилам я не играю.

Я пнул меч Игана, и он отлетел далеко от его руки. Я махнул рукой своим секундантам.

— Отец Гомст!

В пистолете больше не было патронов, и я отбросил его в сторону вместе со щитом. Я присел рядом с Иганом и снял с него шлем, для этого мне пришлось ножом разрезать ремешки, и я, должно быть, немного его порезал.

— Не самый лучший конец для тебя, Иган. — Я приподнял его голову. — Ты знаешь, что на кончиках моих пальцев смерть? Ты назвал меня братоубийцей — и этим больно ранил меня. Но это правда. Я убил бедного Деграна, даже не помышляя о том. Ты чувствуешь смерть? Представляешь, что я могу сделать, если направлю на это свои мысли? Если я действительно захочу сделать тебе больно?

Иган закричал, я никогда не слышал, чтобы человек кричал так громко.

— Теперь ты понял? — спросил я, когда он на мгновение смолк, чтобы сделать вдох. — Я не горжусь тем, как я этому научился. Я могу частично повредить твой спиной мозг и оставить тебя ждать прихода смерти, долгие годы страдая от непрерывной боли. Я могу парализовать тебя, отнять у тебя речь, и никто никогда не узнает, как ты страдаешь, и ты даже смерти у Бога вымолить не сможешь.

Солдаты принца уже кинулись на выручку, но им было нужно преодолеть склон.

— Чего ты хочешь? — выдавил из себя Иган.

Я уже прервал связь между его мозгом и мышечной системой, поэтому он знал, что я не лгу. Я солгал лишь в том, что могу ее восстановить.

— Давай будем друзьями, — сказал я. — Я знаю, что не могу тебе доверять, даже если ты назовешь меня братом… но ты все же сделай это.

— Что? — Иган округлил глаза.

— Йорг! Надо бежать! — Дядя Роберт положил мне руку на плечо.

Я пропустил его слова мимо ушей и пустил новую волну боли по телу Игана.

— Назови меня своим братом.

— Брат! БРАТ! Ты мой брат! — прокричал он, задыхаясь.

— Отец Гомст, ты слышал это? — спросил я.

Старик кивнул.

— Давай сделаем это официально, — сказал я. — Прими меня в свою семью, брат.

И новая волна боли.

— Йорг! — Макин показал на тысячи солдат, поднимавшихся к нам по склону, будто я сам их не видел.

— Я… ты принят. Ты мой брат, — прохрипел Иган.

— Отлично. — Я отпустил его. Выпрямился и вытер окровавленные руки о плащ Макина.

— Надо бежать! — Макин сделал несколько поспешных шагов в сторону Логова, словно мне, неразумному, показывая направление.

— Не будь глупым, — сказал я. — Мы не побежим.

— Какой у тебя план? — спросил Макин.

— Я надеюсь, что они остановятся и не будут демонстрировать преданность этой куче навоза. — Я пнул Игана в голову, но не сильно. Возможно, все же придется бежать, ноги мне понадобятся. — Я уничтожил больше половины армии. Оба принца погибли. Оставшимся лучше разойтись по домам! — последние слова я прокричал громко, глядя в лица солдат, они были уже достаточно близко.

— Только и всего? — спросил дядя Роберт. — Ты просто надеешься?

Я усмехнулся и повернулся к нему лицом.

— Последние десять лет жизни я только и делал, что вопреки всему пробирался вперед, полагался на удачу и надеялся. — Позади меня полыхал огонь, остатки катапульты развалились и вспыхнули еще ярче. Огонь был такой же странный, как в замке, нервный, неустойчивый, с алыми прожилками, словно он был полосатым…

— Хочу посмотреть, как ты умрешь, — сказал возникший слева от меня Сейджес. Несмотря на холод, он был в одной набедренной повязке на теле, покрытом письменами.

Его появление удивило меня, но я не подал виду, вместо этого сделал шаг в его сторону.

— Меня здесь нет. Ты никак не можешь этого понять, Йорг Анкрат? — Сейчас для меня было очевидно, как он меня ненавидит. И это было для меня маленькой победой — вызвать проблеск эмоций в его по-коровьи кротких глазах.

— Разве? — спросил я.

Он посмотрел на Игана, неподвижно лежавшего на земле в своих сияющих доспехах и истекавшего кровью.

— С этим я мог бы вершить великие дела. Знаешь, сколько времени потребуется, чтобы найти подобного ему — сильного, властного и вместе с тем податливого? Я не мог работать с Оррином. В нем было еще меньше уступчивости, чем в твоем отце, а это о многом говорит.

— Это ты заставил Игана убить Оррина? — спросил я.

— Это было не трудно сделать. Всего лишь требовалось подтолкнуть в нужном направлении. Милая Катрин была такой соблазнительной, а бедный Оррин просто встал на пути. Такие мужчины, как Иган, принимают единственное решение, когда что-то или кто-то встает у них на пути.

— Повелитель снов, ты только и делаешь, что всех чуть-чуть подталкиваешь, — сказал я.

— Йорг, ты, вероятно, даже не помнишь тот сон, который заставил тебя проситься в Норвуд?

— Что? — В голове замелькали обрывочные картинки. Ярмарка в Норвуде. Флаги развеваются. Я очень хочу поехать. Я непрестанно донимаю мать. Я почти втаскиваю их в карету.

— Это ты сделал?

— Да. — Сейджес натянуто и злобно улыбнулся. — Твои грехи призывали меня к действию.

— Я был всего лишь ребенком…

Сейджес посмотрел на Игана.

— И сейчас твои грехи призывали меня к действию.

Во мне вспыхнул холодный огонь.

— Я объясню тебе, язычник, к чему призывают мои грехи. Они взывают к большему. Им нужна компания. — И я пошел к нему.

— Меня здесь нет, Йорг, — сказал Сейджес.

— А я думаю, ты здесь.

Я почувствовал, как он пытается колышущейся нелепой закрыть мне глаза, пытается погрузи ть в призрачный мир грез. И в этот момент я увидел ее. Ее призрак. Катрин — белая от злости и оттого еще более прекрасная. Ее призрак маячил рядом с Сейджесом, как раз там, в каком направлении он намеревался ускользнуть, маячил миражом пустыни, ее губы что-то беззвучно шептали. Я видел, что она сидит верхом на лошади в доспехах, которые она привезла с собой из дворца Стрелы. Где-то в недрах многотысячной армии Катрин вслепую вела свою лошадь, погрузившись в мир видений. И с каждым ее беззвучным словом Сейджес становился более материальным, он был там.

Я потянулся к нему, «…и человека повстречал. Его там не было сегодня…» Мои руки почти схватили язычника, но он ускользнул. Что сказал Фекслер? Все дело в воле. Отключи ум, разгони дым, убери пелену из магических заклинаний, и за пределами всего этого ты найдешь желание. «Его там не было сегодня». Хочешь, чтобы было так? Или «О, хочу, чтобы он был всегда»? И мои руки нашли его. Что бы там ни говорили о послевкусии, братья, момент отмщения слаще крови.

Я сжал его голову руками и сорвал с плеч, словно я был троллем, а он — обычным человеком, который слишком много времени провел в призрачном мире, и поэтому его плоть истлела и рвалась легко, как исписанный письменами пергамент. Сейджес издал беззвучный крик и попытался умереть. Но я удерживал его. Позволил некромантии проникнуть в его череп.

— В этом мире нет боли, равноценной твоим деяниям. — И огонь, который горел в моих костях и эхом полыхал в крови, через руки воспламенил голову Сейджеса.

Я швырнул его голову под ноги приближавшимся солдатам Стрелы. Она покатилась, подскакивая на камнях, брызгая пламенем, кожа пузырилась, губы кукожились.

Огонь — лучшая для него награда.

Я подошел к горевшему остову катапульты, в этот момент огонь побежал по моим рукам вверх.

— Йорг? — окликнул меня Макин, окликнул тихо, словно надеялся остаться незамеченным.

— Лучше пуститься в бегство, — сказал я.

— Они нас догонят, — проворчал Райк.

— Не от них бежать, от меня, — сказал я.

Пламя затрепетало, когда я приблизился. Оно было похожим на стекло, будто я смотрел в окно. У меня за спиной мои секунданты во главе с Макином пустились бежать. Я захохотал. Их бегство вызвало у меня радость. Грохочущая радость разрушения овладела мною. Вот почему пламя пляшет. От радости разрушения.

— Есть только один огонь, — сказал я, и я знал, что Гог из огня наблюдает за мной.

Я погрузился в пламя и нашел Гога, сотворенного из огня, взял его раскаленную добела руку в свою. Осколки Гога оставались в моем теле и сохраняли меня. В моих недрах эта новая магия огня — назовем ее магия, или понимание, или сопереживание, — объявила войну некромантии, все еще блуждавшей в моей крови.

Солдаты Стрелы миновали скалу Ригден, дротик пролетел рядом с моей головой.

— Подойди ко мне, брат Гог, — попросил я.

— Ты действительно хочешь этого? — уточнил он. — Огонь невозможно будет погасить, как Солнце Зодчих.

Миллионы картинок сумбуром пролетели перед моим внутренним взором. Лица, ситуации, места, братья. Утомленный, изношенный мир. И огонь, поглощающий его. Я понял, что чувствовал Ферракайнд.

— Пусть все сгорит.

И Гог втек в меня рекой огня. Огонь поглотил магию смерти и создал нечто новое — темный огонь, который побежал по жилам ядом, распространяясь по всему телу.

Первый солдат армии Игана добежал до меня, и пламя поднялось из моих ладоней. Людей разрывало на части, плоть вздыбливалась, как морская пена от ветра, и когда они падали, кости воспламенялись. Темный огонь распространялся, перепрыгивал с одного человека на другого, солдаты пытались уклониться, развернуться и убежать, но сталкивались с теми, кто еще не понимал, что происходит, и стремился вперед.

Я ходил среди них, и смерть следовала за мной по пятам.

Смерть и огонь. Ферракайнд улюлюкал мне из места обитания огня, это была песнь разрушения, сдиравшая с меня то, кем я был. Ферракайнд и все поглощенные огнем, сплавились в одно целое и кричали, призывая соединиться с ними. А из сухого места, куда отправлялись мертвые, доносились иные голоса, настоятельные, требовательные. Мертвый Король подбирался ко мне по тем путям, по которым некромантия стекала в мой центр и наполняла меня. Две силы дрались за меня, как псы за кость. И пока они дрались, вокруг меня набирал силу пожар, несущий смерть. И люди умирали — десятки, сотни. Кучи людей дымились, кричали, исторгали зловоние горелой плоти.

49

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

Воин скачет на вороном жеребце. Дым у него за спиной окутывает руины замка, и ветер, на мгновение прорывая дымовую завесу, обнажает то разрушенные, то целые стены. И этот же ветер подхватывает и разметывает по плечам черные волосы всадника и развевает его изодранный плащ. Справа и слева от всадника на вороном жеребце, вырвавшись из дымного сумрака войны, скачут еще всадники, все — воины, их плащи разорваны, доспехи в пробоинах и вмятинах, испачканы сажей и кровью. Тот, что своими размерами может испугать любого, держит в руках знамя — черный вепрь Анкратов на красном поле Ренаров. Они скачут по одному и по двое, подпрыгивают и опускаются в седлах, и на расстоянии их движение кажется плавным и медленным. И каждый удар копытом — как стук закрываемой двери склепа, и больше ни единого звука.

Там, где засохшая грязь с доспехов отлетает, промасленная сталь переливается радужным блеском. Рядом со всадником на вороном жеребце — рыцарь возрастом постарше, темноволосый, черные завитки прилипли ко лбу, полуулыбка застыла на тонких губах, голова орла на его круглом щите из красной меди, бронзы и серебра, широкий меч на бедре, кистень из черной стали прикреплен к седлу. Слева от них на белом боевом коне воин в пластинчатых доспехах держится в седле так же уверенно, как любой морской пес на качающейся палубе корабля. На его доспехах в готическом стиле гравировка Лошадиного Берега, и плащ голубой — цвета моря, на его рыцарском щите белый корабль и черное солнце — эмблема дома Морроу.

За ними скачет священник, неловко сидя на норовистом муле. Ветер треплет седые волосы и бросает пряди на его сердитое и мрачное лицо.

Всадник на черном жеребце, как наконечник стрелы, ведет свою армию вперед. Волчий череп привязан к луке седла. Волчий или крупной собаки. Левая сторона лица всадника обезображена шрамом, словно скульптор во время лепки его лица услышал звук колокола и бросил работу незавершенной. Над одним глазом заклепкой к шлему прикреплено кольцо, достаточно большое, чтобы поместиться между бровью и скулой. Если ты знаешь, что у кольца есть бороздки, то можно представить, что ты их видишь, они — заложники расстояния между нами, как и любая деталь, отделенная тысячью ярдов.

Мне надоело наблюдать за самим собой, и я поднял кольцо вверх и теперь смотрел на мир обычным взглядом.

Они нашли меня обнаженным, казалось, я весь выгорел, остался только мой меч, на котором все еще плясало пламя. Сталь находилась в пламени несколько часов, и даже сейчас я время от времени вижу на клинке его всполохи. Впервые я дал мечу имя — Гог. Хотя, я думаю, он обрел только эхо Гога, подобно эху Фекслера Брюза, человека, который много лет назад застрелился из кольта 45-го калибра в замкнутом пространстве комнаты в винном погребе. Мир изменился. И Брюзу в нем больше не было места.

Я открыл глаза в тот момент, когда Макин заворачивал меня в свой плащ. Рана на груди осталась белым шрамом с розоватыми краями — огонь до последней капли выжег из меня некромантию, и в конце, когда огонь ослаб, смерть погасила Гога. Я почувствовал пустоту: не было ни огня, ни некромантии, словно образовалась дыра в мире. Гог исчез. И я больше никогда его не увижу.

Огонь покинул меня, потому что он изначально не был моим, как и некромантия. Я мог теперь облачиться в одежду и доспехи, но перед миром я снова наг, он видит меня насквозь, а прикрыть может лишь то, что у меня изначально было, — острый ум, слово и меч Анкратов.

Я думаю, если бы они не дрались за меня, Ферракайнд и Мертвый Король, а каждый в отдельности сосредоточил на мне свое внимание, они бы мною овладели. Такими силами невозможно управлять, не заплатив за это определенную цену. А ценой была утрата тех целей, ради которых ты хотел использовать эти силы. Я их принес в жертву в тот момент, когда руки тысяч поднялись против меня. Все жертвы ничтожны, если нужно освободить от посягательств собственную волю.

Мы направлялись в Стрелу. В конце концов, они должны мне замок взамен моего разрушенного. Дворец тоже подойдет. И бог с ними, со всеми предсказателями и провидцами будущего. Отныне мы — друзья. Я — принц Стрелы. Пусть спросят отца Гомста. Он был там, он был свидетелем, когда Господь отвернулся и смотрел в сторону. Иган принял меня в свою семью. Но сейчас Иган мертв. И погиб он не от моей руки, а был растоптан собственными же солдатами. Итак, я — принц Стрелы, и я возвращаюсь домой, чтобы по справедливости и как было предсказано сесть на трон, тот золотой трон за Золотыми Воротами. Мы едем в Стрелу — лавина, с грохотом обрушившаяся с Высокогорья. Этот мир преклонится предо мной. Шкатулка открыта, память освобождена, былые грехи и преступления вновь на воле. Я уже не тот мальчишка — дикий мальчишка, вырастающий в мужчину. Он остался в моем прошлом, и вскоре он исчезнет за вершинами гор, годы разделят нас навсегда. Я уже не тот мальчишка, и его преступления не пятнают мои руки. Я еду в Стрелу. И если будет нужно, я погружусь по горло в кровь, погружусь так глубоко, что даже чистейшие воды горной реки не смогут смыть ее. Мои мысли отныне только мои, темные и чистые. И узнав их, брат, присоединяйся ко мне.

Я сказал Сейджесу, что «мои грехи взывают к большему», и я намерен найти им компанию. Я буду их преумножать, буду жечь и разорять, и земли Оррина — запятнанное кровью наследство Игана — перейдут в мои руки. И я стану королем Стрелы, Нормардии, Конота, Белпана, Топей Кена, Орланта и Высокогорья Ренара. Я захвачу эти земли, а народы этих земель превращу в свое оружие. В огне и крови я заставлю их подчиниться моей воле, потому что это игра без правил, и мне будет сопутствовать победа, если я все вокруг себя буду превращать в ад.

Я пишу это, пока мы разбились лагерем после долгого и трудного дня, проведенного верхом. Пишу на самой белой бумаге, которую можно купить за золото. Возможно, она была предназначена для более ценных мыслей, но я пишу на ней свои. Сейджес исписал свою кожу, и это сделало его слабым. Мой отец хранит слова про себя, и это делает его мало похожим на человека. Я пишу на бумаге, словно бумага и чернила могут снять с меня вину. Лекари любят пускать больному кровь, чтобы выгнать болезнь наружу, чтобы больной вернулся в жизнь обновленным. Возможно, больному достаточно дать в руки перо и бумагу: пусть яд вытекает через слова, а кровь остается в теле и делает то, что ей предназначено.

Рядом с моими страницами лежат страницы, исписанные Катрин, которые я нашел потом у скалы Ригден. Я видел Катрин горящей. Я видел ее среди полыхавшего пламени, слышал ржание ее лошади. Или это было видение в темноте, которая навалилась на меня после? Так или иначе, ветер разбросал ее слова среди мертвых, и я собирал их, пока не дошел до трупа вьючного мула. Однажды я сказал, что наши чувства слишком сильные и не могут продолжаться долго. Они могут только сгореть, превратив нас в золу и пепел. И мы сгорели, но я продолжаю хотеть ее. Но если бы она сейчас стояла здесь, ничего, кроме ненависти ко мне, она бы не испытывала, и моя гордость заставила бы меня на словах ответить ей ненавистью.

Гордость всегда была моей слабостью и моей силой, но есть только три вещи, которые вызывают у меня гордость. Первая — я покорил Перст Всевышнего, я стоял на его вершине в полном одиночестве и открыл для себя новый взгляд на мир. Вторая — я вошел в пещеру ради Гога, хотя я и не смог спасти его от огня, точно так же, как никто не мог спасти меня от моего огня. Третья — я дрался с мастером Шимоном и слышал песнь меча, и вместе мы творили красоту.

В будущем найдется достаточно поводов для гордости, но, возможно, не будет вещей и поступков, которыми стоит гордиться.

Пришло время террора. Темное время. Могилы продолжают открываться, и Мертвый Король готов поднять паруса. Но в этом мире есть вещи пострашнее мертвецов. Пришло темное время.

Мое время.

Если вам это не нравится.

Остановите меня.

БЛАГОДАРНОСТЬ

Я должен поблагодарить моего читателя Хелен Мазаракис за то, что она читала роман «Король терний», главу за главой по мере их написания, и делилась со мной своим мнением.

Большое спасибо Джинджер Бушанан за то, что поставила на меня, еще раз ей и Кэг Шербо за то, что они сделали серию «Разрушенная империя» успешной. Мой редактор в Harper Collins Voyager, Джейн Джонсон, заслуживает особой признательности за старания помочь мне. Также благодарю Эми МакКулоч и Лору Мелл, которые просто творили чудеса ради меня.

И наконец, большое спасибо моему агенту Иану Друри за представление моего опуса читателям и непрерывные усилия по продажам его по всему миру. Гею Банкс и Вирджинию Асционе, работающих с Ианом в Sheil Land Associates Ltd., также следует поблагодарить их за усилия, в результате которых историю Йорга перевели на многие языки мира.

Примечания

1

Существует легенда о том, как Кнуд Великий повелевал волнам. Согласно легенде, он устал от лести и подхалимства придворных, и когда один из них сказал, что король мог бы требовать покорности у моря, Кнуд продемонстрировал невозможность этого, показав, что не все в силах королей.

2

Слон — на военном жаргоне «смерть».

3

Кашта — предположительно в 760–751 гг. до н. э. царствовал в Верхнем и Нижнем Египте и управлял Нубией.

4

Ooze (англ.) — липкая грязь, болото.

5

Это стихотворение принадлежит перу английского поэта Эндрю Марвелла (1621–1678). Цитируется в переводе Григория Кружкова.

6

Строки из поэмы «Antigonish» Уильяма Хьюза Мирнса:

Yesterday, upon the stair,

I met a man who wasn't there.

He wasn't there again today,

I wish, I wish he'd go away…

Содержание

Марк Лоуренс
КОРОЛЬ ТЕРНИЙ
Разрушенная империя

ПРОЛОГ

1 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

2 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

3 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

4 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

5 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

6 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

7 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

8 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

9 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

10 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

11 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

12 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

13 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

14 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

15 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

16 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

17 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

18 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

19 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

20 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

21 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

22 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

23 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

24 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

25 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

26 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

27 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

28 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

29 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

30 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

31 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

32 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

33 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

34 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

35 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

36 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

37 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

38 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

39 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

40 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

41 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

42 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

43 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

44 ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

45 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

46 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

47 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

48 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

49 ДЕНЬ СВАДЬБЫ

БЛАГОДАРНОСТЬ

Примечания